— Олеся Николаевна, вы меня извините, что границы нарушаю, субординацию там всякую, но Светка может ударить по пьяни! Это редко бывает! Она мать хорошая, и Петровна неплохая!

Они работают, кушает Маша хорошо, а то, что худенькая, так и Светка худая!

— А то, что они выпивают, — это нормально?

Надя поменялась в лице.

— Олеся Николаевна, я знаю эту семью, они не такие плохие, не надо никуда сообщать! В детском доме плохо! Яркий пример — мать Петровны, а тут семья! Дома и стены помогают!

Я молча смотрела в окно. Я не понаслышке знала, кто такая мать Петровны и на что эта женщина была способна, на что...

Приём дальше проходил без приключений. Ближе к обеду телефон завибрировал. Московский. Чёрт возьми, а я и забыла совсем о сегодняшнем вечере и разговоре с его дочерью.

Алене я совершенно не нравилась, и я это понимала. Она была полностью на стороне Вероники, которая втайне от отца, несмотря на его запреты, покрывала её с тренировками, тем самым оказывая ей медвежью услугу.

«В 19:00 заеду за тобой!»

Странно, какое-то волнение. Может, просто меня никто на свидание не приглашал... Может, это так давно было. Так давно, что я не помню. Точнее, я очень хорошо помню.

«Хорошо!»

Если честно, совсем не знаю, зачем я это ему пишу. Нужно это всё прекратить, просто оставить. А может, успокоиться? Может, почувствовать себя женщиной?

Ну и что, что Алена подошла. На Софе это точно никак не отразится. Двадцать девятого декабря мы отсюда уедем. Уедем и больше не вернёмся, а пока что можно забыть обо всём на время.

Просто забыть.

Когда я вышла из поликлиники, уже темнело. Странное ощущение: ещё только 15:00, а уже темнеет.

Шла к своей машине, стараясь гнать от себя эти мысли. Встреча с Рыжей немного подкосила.

Было тяжело, слишком тяжело. Я гнала эти мысли, страшные мысли, где эта тварь била меня, душила и обливала ледяной водой.

Откуда у неё были такие наклонности и такой садизм к несчастным сиротам, не знал никто, но Рыжую боялись ещё больше, чем Ворону.

Почему судьба столкнула нас, для чего... Она же меня не узнала, да и меня сложно было узнать. Я изменилась, очень изменилась... Но не изменилось во мне одно: страх, этот жуткий страх детского дома...