Я открыла, и не сразу узнала.

То есть — узнала, конечно, в первое же мгновение, потому что черты у этого человека были такие, какие я знала наизусть и которые я даже во сне, должно быть, не забыла бы. Узнала по высокому, чистому лбу, под которым ровно лежали гладко зачёсанные назад волосы. Узнала по неровно вырезанным мужским губам. Узнала по серым, открытым, чуть выпуклым глазам, которые сейчас, в полутёмном коридоре моего третьего этажа, оживились радостно и узнающе.

Узнала. Но не поверила.

— Фридрих?.. — выговорила я, и сама услыхала, как у меня поскрипывает голос, не успевший за моим внезапным узнаванием.

— Naden'ka, — выговорил он, и я услыхала тот тёплый его акцент, какой у него был всегда — едва заметный, скорее украшение, нежели огрех. — Я… я знал, что застану тебя.

Он стоял у двери — в долгополой шубе, в высокой шапке, с маленьким кожаным саквояжем у ноги. С его шапки и с воротника таял снежок.

— Фридрих, — повторила я. — Ты… ты что здесь делаешь?

Он не ответил сразу. Поднял свой саквояж, шагнул в коридор. Я отступила. Он закрыл за собой дверь.

— Можно я войду?

— Ты уже вошёл.

Он улыбнулся — той же, что и в Цюрихе, нерешительной, мягкой, чуть смущённой своею прямотой улыбкою. У меня в груди что-то знакомо ёкнуло.

— Извини, — выговорил он. — Я… я застаю тебя без предупреждения, я знаю. Но я… я выезжал из Цюриха, и не было времени написать. Я знаю, надо было написать.

— Откуда же ты узнал адрес?

— Голубев. Он мне передал.

Голубев. Я могла бы догадаться. Конечно, Голубев. Кому ещё Александр Ефимович позволил бы такое. Только товарищу. Только хорошему товарищу, о котором нельзя было предположить дурного.

Я провела Фридриха в комнату. Зажгла, наконец, свечу. Усадила на стул. И наконец-то рассмотрела его.

Он мало переменился за этот год. Может, чуть пробились морщинки у уголков глаз. В остальном тот же он — Фридрих. Серьёзный, мягкий, аккуратный, чистый, как стёклышко.

И — Бог свидетель, — он мне в эту минут показался иностранным. Чужим. Не плохим, не хорошим. Но — не отсюда. Точно его сюда занесло из другой жизни. Точно я смотрю на него через окно — а не сижу с ним в одной комнате.

— Расскажи. Зачем ты приехал.

— На работу. Меня пригласили. У вас здесь, в Петербурге, при Министерстве внутренних дел учреждают санитарную часть, при Медицинском департаменте. Они меня знают по моей статье — у меня в позапрошлом году вышла работа о школах в Цюрихе. Они меня хотели… собственно, они меня и до того хотели, но я отказывался. А нынче согласился. Договорились на год, может быть, на два. И буду здесь.

— Поздравляю. Это хорошее место.

— Спасибо. Не самое плохое.

Помолчали.

И тут я сделала то, что мне самой потом стало непонятно — спросила то, о чём, по чести сказать, я в эту минуту меньше всего собиралась спросить.

— А Софья?

Он опустил глаза. Минуту молчал. Потом — поднял.

— Софья осталась в Цюрихе.

— А когда приедет?

— Не приедет. Я… она пока остаётся. Мы… мы оба решили, что так будет лучше. Она нынче готовит свою диссертацию у профессора. Грисингер согласился её принять. Ей не до переезда. И, кроме того, она… она не очень хотела ехать со мной в Россию.

— А ты, выходит, не очень хотел оставаться с ней в Швейцарии.

Я заметила, как у него запылала шея над воротником.

— Naden'ka, — выговорил он тихо, — давай мы с тобой… давай мы с тобой не сейчас об этом. У меня… у меня к тебе совсем другой разговор, Naden'ka. Совсем другой. Я ведь тебе приехал, Naden'ka. Не на работу. Точнее — и на работу, разумеется, тоже. Но если бы у меня не было ещё и тебя в этом городе — я бы и работу не взял. Понимаешь меня?

— Не понимаю, — ответила тихо.

— Понимаешь. Я знаю, что понимаешь. Я ведь… я ведь, Надя, тебя ни на день не забывал. Слышишь? Ни на день. Ты ведь… ты ведь была для меня в Цюрихе самым лучшим, что у меня там было. Мы...

— Мы расстались, Фридрих, — докончила я за него. — И ты, насколько мне известно, собирался жениться на Софье.

— Да... Я... Я выбрал Софью. Это была самая лёгкая дорога. Но это была не любовь, Надя...

— Фридрих, — выговорила я, и в собственном моём голосе мне послышалось что-то очень ровное, очень безразличное, какого я в себе раньше не слыхала. — Я не желаю этого знать. Это больше не моё дело.

— Не сердись, Naden'ka. Дай мне закончитть. Я… я знаю, как это сейчас выглядит со стороны. Я не лгу тебе. Я… я бросаю Софью. Я понимаю, что я её бросаю. Это нехорошо. Это, может быть, и подло. Только… только мне теперь — я в эти последние полгода это понял окончательно — мне с ней нечем дышать. Не из-за неё. Из-за себя. Я неправильно выбрал. Если я люблю, и всегда любил, и буду любить — тебя, Надя, — то я и должен ехать к тебе. Потому что иначе мне не жить.

Он сидел передо мной — на моём же одиноком стуле, в его прекрасном швейцарском костюме, в его прекрасном швейцарском платье, со своими подёрнутыми влагою серыми глазами, со своею аккуратною манерой складывать руки в коленях, — и я как будто бы видела его впервые. И как будто бы — давным-давно.

И там, у меня внутри, в эти секунды его исповеди, разом проносились два года назад. Цюрих. Маленький, узкий мой Цюрих. Мой обморок в анатомическом зале. Кто-то поднимает меня. Кто-то несёт меня на руках, как несут ребёнка. Кто-то поит меня с ложечки. Кто-то спорит с Голубевым у меня над койкою. Кто-то по вечерам приходит за мной к окну и стоит за углом университетского забора, ждёт, пока я выйду. Кто-то — целует мне впервые в жизни руку, и в коридоре нашего общежития смущённо стоит у стенки, прежде чем сказать мне то, чего я уже сама от него ждала. Это всё был он. Это всё был Фридрих. И я тогда я его любила. Я его любила обыкновенно, той любовью, какой любят молодые равные люди друг друга, обоюдно и без подвоха, без того, чтобы у тебя в груди стонало по этому поводу что-нибудь сильнейшим пожаром.

А потом моя любовь к нему завершилась сама собой. Её больше не существовало.

— Фридрих, — выговорила я. — Ты приехал в столицу занимать новое место. Это хорошее место. Это хорошая для тебя возможность. Я тебя поздравляю, я тебе говорю это от всей души. Но я… но я тебя огорчу. Я к тебе не вернусь.

Он поднял голову.

— Naden'ka…

— Не перебивай. Дослушай. Я к тебе не вернусь, потому что и любви той, какою я к тебе была пристрастна в Цюрихе, у меня к тебе уже нет. Я даже не могу сказать тебе, что я тебя не люблю. Я тебя люблю, тёплой, благодарной, без всякого огня, какою любят давно знакомых хороших людей. Но эта моя теперешняя к тебе любовь никогда не годилась и никогда не сгодится.

— Я и не прошу тебя сразу замуж. Naden'ka, я ведь не прошу...

— А ты что просишь?

Он помолчал. Поднял на меня глаза.

— Просто… просто давай мы с тобой будем рядом. В одном городе. На одной набережной. Я… я не буду требовать. Я… ты не догадываешься, как я устал требовать, Надя. Я только хочу быть рядом. Ну хоть так. Хоть так, для начала.

— А мне не быть в Петербурге, Фридрих.

— То есть?..

— То есть мне попечительство нашей лечебницы предложило ехать в Нижний Новгород. На земскую службу. И я, кажется, поеду.

И я ему рассказала — кратко, без подробностей, про то, что мне не дают тут больше работать, и что есть вариант ехать в провинцию.

Он слушал. У него по лбу выступили мелкие капельки пота.

И как только я докончила, он быстро, точно подхватившись, заговорил:

— Naden'ka, постой. Ничего не решай. Я… я ведь поэтому и сказал тебе про моё новое место. У меня есть здесь связи. Я при Министерстве внутренних дел. У меня… я могу… я знаю — кого мне попросить. Какое тебе в Нижний Новгород?

— Фридрих.

— Naden'ka, послушай меня. Тебе не нужен этот Нижний Новгород. Ты в этой глуши сгинешь. Слышишь меня? Ты лучшая, самая умница, самая талантливая молодая русская врач этого десятилетия — и ты поедешь в губернский город, в нищету, к крестьянам, и там в первый же год либо ляжешь сама с тифом, либо тебя сожрут на месте местные земские чиновники, которые куда хуже петербургских. Тебе нужна столица. Тебе нужны журналы, тебе нужны лекции, тебе нужны коллеги — там, в Нижнем, у тебя коллег за всё городское общество нет ни одного. Ты — твой потенциал, ты — твоё призвание, всё это в столице. Я тебе расчищу. Я тебе верну, что у тебя сейчас отнимают. Я тебя удержу. Только… только давай ты не будешь сейчас, на ходу, в раздражении принимать такие решения. Прошу тебя.

Я смотрела на него и понимала, что он не лжёт. Что он бы и впрямь меня тут удержал. Что у него бы и впрямь хватило и нынешних его министерских связей, и его старого, ещё цюрихского, упорства, чтобы каким-нибудь обходным маневром, через какого-нибудь своего теперешнего покровителя, через какую-нибудь, может, ходатайскую бумагу с того же министерства, — обойти моё попечительство, замолвить за меня слово, и сделать так, чтобы я в Петербурге осталась и продолжила там, где я остановилась.

И, главное, — я понимала, что мне в эту минуту, в эту самую минуту, ужасно, ужасно хотелось бы согласиться.

Не потому, что мне хотелось замуж за Фридриха. А потому что я была уставшая, и побитая, и одинокая, и я смертельно, до тошноты соскучилась по тому, чтобы кто-нибудь сильный, кто-нибудь спокойный, кто-нибудь с большою тёплою чужою ладонью прижал бы меня к себе и сказал бы — «не бойся, я с тобой, оставайся, я всё возьму на себя».

— Фридрих, — сказала я тихо. — Дай мне подумать.

— Я… я дам тебе ровно столько, сколько ты захочешь. Я могу даже уйти прямо сейчас, чтобы тебя не торопить. Хочешь — я к тебе завтра приду? Хочешь — я к тебе на службу зайду? Завтра. Послезавтра. Через три дня. Когда хочешь.

— Приходи через два дня. К концу приёма. На службу. У меня к этому часу будет ответ. А сейчас… сейчас иди.