В подъезде дома, когда я возвращалась после тех объяснений, мне навстречу попалась наша квартирная хозяйка. Она что-то она сказала, должно быть, поклонилась, спросила, всё ли в порядке, — а я просто прошла мимо, молча.
Зайдя в квартиру, не раздеваясь, пошла к себе. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
И вот тут только я заплакала.
Заплакала так, как, по правде сказать, и не плакала ещё в этом веке ни разу. Без всяких уже всхлипываний, без слов, без боли даже. Заплакала просто — потому что внутри у меня всё это утро было одно, а к вечеру оказалось другое; и потому, что между этим утром и этим вечером лежала самая длинная дорога, какую я когда-либо в жизни пересекала; и потому, что у меня в эту самую минуту больше не было сил себя держать. Я медленно соскользнула по двери на пол. Положила голову на колени. И, не сдерживаясь, не считая вздохов, не думая о приличиях, — плакала.
Через какое-то время у меня под дверью послышались шаги, и тихий, осторожный стук.
— Надя, — проговорила Полина из-за двери. И в голосе её не было ни прежней холодности, ни прежней обиды, была только тревога, тревога, какую узнаёт всякий, у кого есть родная сестра. — Надя, что с тобой? Открой. Давай поговорим.
— Поля, — выдавила я через слёзы. — Поля. Не сейчас. Прошу тебя, не сейчас.
— Я тут стою, Надя. Я тут.
— Я ничего сейчас не хочу. Поля. Никого. Просто оставь меня. Прошу. Оставь.
Она помолчала. Постояла.
— Хорошо, — выговорила она наконец. — Хорошо, Надя. Когда захочешь, знай, я тут.
Она отошла. Но я знала, что она там простоит ещё долго, ещё, может быть, четверть часа, прислонясь к стенке, не уходя совсем, и слушая мои всхлипы через дверь, и не показывая мне, что слушает.
Я пролежала весь следующий день, и в последующий, и ещё в один, и ещё в один.
То есть пролежала — это, конечно, слово условное. Я и вставала. Я и спускалась за чем-нибудь к Полине — мы с ней так и не помирились по-настоящему, но молчали уже не злобно, а каким-то усталым, общим нашим молчанием, в котором обе мы признавали, что та ссора в столовой никому не послужила добром. Я и ела понемногу. Маша приносила мне то бульон, то сухарик, и я давала уговорить себя проглотить ложку-другую. Я и читала, пытаясь делать вид перед самой собою, что у меня всё в порядке, — и тут же откладывала книгу, не разобрав, что прочла.
Я не делала ничего. Я была, что называется, никакая.
Внутри у меня лежало что-то тёмное, тяжёлое, ненасытное — что-то такое, что в иной жизни, в иной моей жизни, я с первого же взгляда узнала бы и назвала по имени — депрессия. Тут, в этом веке, такого слова ещё не существовало. И тут самые лучшие из самых лучших врачей самой лучшей в мире эпохи лечат это или кровопусканием, или речью утешения, или поездкою на воды. Кровопускания мне было не надобно, утешения мне было не о чем слышать, а на воды мне ехать было некогда. И я просто лежала.
Только одно давало мне в эти дни не сорваться насовсем.
Не любовь. Не Полина. Не воспоминания о Фёдоре Михайловиче. Не даже Голубев, о котором я всё это время, стыдно сказать, почти и не вспоминала.
А лежал у меня на столе один маленький, неказистый листок бумаги, с круглой казённой печатью внизу и с одной строчкой посередине: «настоящим имеет право врачебной практики в пределах Российской империи на общем основании».
И я каждое утро, чуть только открыв глаза, прежде чем встать, прежде чем умыться, прежде чем причесаться, переводила взгляд на этот листок, на эту строчку. И пускай у меня внутри тяжелее ярма было то, что я там носила, но я знала: вот это — есть. Вот это — у меня. И этого у меня уже никто не отнимет.
Ничего другого мне в эти дни и не было нужно.
————
Дорогие читатели!
С радостью приглашаю вас в свою ЗВЕРШЁННУЮ КНИГУ:
“Бывшая жена ректора-дракона”
— Свадьбы не будет. У меня есть другая, — вот что сказал мне мой так и не состоявшийся муж прямо во время брачной церемонии. Мало у кого сердце выдержит подобное. У меня не выдержало...
Но оказалось, рано меня списывать со счетов. Я очнулась и тут же получила приглашение на работу в Академию Аркенвальд. Приёмные родители только рады от меня избавиться, и, похоже, это мой единственный шанс начать новую жизнь.
Вот только меня никто не предупредил, что новый ректор — мой недо-муж! Валкар Файерголд! Порази его молния!.. Теперь нам придётся работать вместе, и этот напыщенный индюк ещё сильно пожалеет, что так опозорил меня!
https:// /shrt/y2fn
————
ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!