Лаврецкий вошёл в прихожую, стряхивая снег с дорогого пальто, и сразу заполнил собою всё небольшое пространство — высокий, уверенный, с тем особенным лоском светского человека, который не теряется даже в скромной квартире двух сестёр-радикалок. Полина встретила его у дверей. Я видела, как он склонился к её руке чуть дольше обычного, как задержал её пальцы в своих, а она — она ответила ему лёгким, почти отсутствующим кивком, но не отняла руки сразу. В этом коротком жесте, в том, как он посмотрел на неё, было что-то новое, едва уловимое, но для меня, уже научившейся читать между строк их отношений, — очевидное.

Что-то изменилось.

— Надежда Прокофьевна, — обратился ко мне Лаврецкий с любезной улыбкой, едва заметив меня в дверях кухни. — Как замечательно, что я застал и вас дома. Полина говорила, что вас нынче поймать почти невозможно — всё в делах, в хлопотах.

Слова были произнесены вполне доброжелательно, даже с ноткой восхищения, однако я почувствовала в них лёгкий, почти невесомый укол. Камешек в мой огород. Я улыбнулась в ответ как можно спокойнее.

— Вениамин Адольфович, я тоже очень рада вас видеть. Вы всегда приносите с собой либо добрые вести, либо… интересные разговоры.

Он коротко рассмеялся, но глаза его остались серьёзными.

— На сей раз, смею надеяться, исключительно добрые. Я пришёл сообщить, что Главный медицинский совет наконец-то готов рассмотреть ваше прошение. Более того — они назначили дату слушания. И, судя по всему, настроение там переменилось в вашу пользу.

У меня перехватило дыхание. Я стояла, не в силах сразу осознать услышанное, будто боялась, что стоит мне поверить — и слова растают, как снег на ладони.

— Правда? — вырвалось у меня почти шёпотом.

— Чистейшая, — подтвердил Лаврецкий, и в его голосе прозвучало неподдельное удовлетворение. — Поздравляю вас, Надежда Прокофьевна. Долгое ожидание того стоило. Я думаю, положительный ответ у вас уже практически в кармане.

Сердце моё заколотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Я почувствовала, как слёзы — глупые, радостные, неуместные — подступают к глазам, и поспешно моргнула, отгоняя их.

— Боже мой… Я даже не знаю, что сказать… Вениамин Адольфович, я вам так благодарна… — голос мой дрогнул. — Если бы не вы…

— Полно, полно, — отмахнулся он с улыбкой. — Я лишь немного подтолкнул то, что и так должно было произойти. Россия не может себе позволить терять такие ресурсы, как вы.

Полина, стоявшая чуть в стороне, сухо добавила:

— Поздравляю, Надя.

В её голосе не было тепла. Только ровная, официальная вежливость. Она смотрела на меня, и в этом взгляде читалось многое — и облегчение за меня, и усталость, и та самая стена, которая выросла между нами.

Лаврецкий быстро переглянулся с Полиной — коротко, но многозначительно. Я заметила, как он слегка коснулся её локтя, помогая надеть шубку, и как она приняла эту помощь без прежней холодной отстранённости. Между ними определённо что-то сдвинулось. Вениамин Адольфович выглядел довольным и счастливым. А моя сестра — сдержанной, но уже не такой неприступной.

Они собрались быстро. Лаврецкий ещё раз поздравил меня, пожелал удачи на слушании и, галантно пропустив Полину вперёд, вышел за ней на лестницу. Дверь за ними закрылась, и в квартире стало тихо.

Я стояла посреди прихожей несколько секунд, не в силах пошевелиться. Потом, словно очнувшись, бросилась в свою комнату. Радость переполняла меня — огромная, светлая, нестерпимая. Хотелось бежать, кричать, немедленно делиться ею с тем единственным человеком, который поймёт меня по-настоящему.

С Фёдором Михайловичем.

Но когда я уже схватила шаль, рука моя наткнулась на конверт в кармане. Цюрихское письмо. Я совсем забыла о нём.

Села на край кровати, сломала печать. Почерк был твёрдый, знакомый и... совершенно точно принадлежал не Софье Гассе. Однако хозяина и этого почерка я прекрасно знала.

«Дорогая Надежда Прокофьевна!

Простите, что в некотором роде вмешиваюсь в вашу с Софьей переписку. Но дело в том, что Софьюшка уже несколько недель как покинула Цюрих — они с небольшой группой студентов отправились на практику в одну из клиник в окрестностях Берна. Там, говорят, особенно хороши условия для изучения хирургии и терапии. Фридрих тоже поехал с ними. Он пишет, что дело идёт успешно, и просил передать вам самый сердечный поклон.

Я же пока остаюсь здесь. Нашёл себе место в университетской лаборатории — работы много, но интересной. Часто вспоминаю наши разговоры, вашу решимость и огонь, с которыми вы шли к цели. Надеюсь, что в Петербурге у вас всё складывается так, как вы того достойны. Если будет возможность — напишите, как ваши дела с дипломом и практикой. Мне это очень важно знать.

Искренне ваш,

Александр Ефимович Голубев»

Я перечитала письмо дважды. Между строк, в упоминании о Софье и Фридрихе, сквозило что-то тёплое. Значит, они всё-таки… Софьюшка наконец-то нашла в себе смелость. А Фридрих… Я почувствовала лёгкую, почти невесомую грусть — не ревность, нет, а тихую благодарность за то, что всё устроилось именно так, как должно было.

Не медля ни минуты, я села за стол, достала бумагу и перо. Слова полились сами собой — горячие, торопливые, полные той радости, которую я не могла удержать в себе.

«Дорогой Александр Ефимович!

Вы даже не представляете, как я обрадовалась вашему письму! Буквально полчаса назад мне принесли самую лучшую весть за последние месяцы — Главный медицинский совет наконец-то готов рассмотреть моё прошение. Господин Лаврецкий, меценат, который помогает мне тут и всячески способствует разрешению моих ттрудностей, говорит, что положительный ответ почти обеспечен. Я до сих пор не верю… Молитесь за меня, Александр Ефимович, очень прошу.

Здесь, в Петербурге, многое изменилось. Но об этом — в следующем письме, когда будет больше времени. А пока знайте: я часто вспоминаю Цюрих, наши разговоры и вашу доброту. Вы были для меня настоящим другом в трудную минуту. Берегите себя.

Искренне Ваша Надежда»

Я запечатала письмо, накинула шубку и выбежала на улицу. Отправила послание с почты и, не в силах больше сдерживать переполнявшие меня чувства, взяла извозчика.

— На Казначейскую! — бросила я, едва усевшись.

Сердце моё летело вперёд быстрее саней. Я везла Фёдору Михайловичу свою радость — первую настоящую победу в этой чужой, трудной жизни. И знала: он поймёт. Поймёт, как никто другой.

————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ, 23 МАЯ, СКИДКА НА КНИГУ!

Адель Хайд

"Авантюры целительницы Саломеи"

https:// /shrt/HVh0