Разбудил меня колокольчик у входной двери — резкий, нетерпеливый звон, каким звонят обыкновенно те, кто ждать не привык. Я лежала в полудрёме, ещё не вполне понимая, который час, и первые несколько секунд лишь прислушивалась к голосам в прихожей — к чужому, незнакомому голосу почтальона и к голосу Полины, отвечавшей ему коротко и сухо.

Я встала, накинула халат и пошла в коридор.

Апполинария уже возвращалась от двери — прямая, строгая, в тёмном домашнем платье, с конвертом в руке. Она остановилась при виде меня, и мы смотрели друг на друга — мгновение, не долее, — но сколько всего вместилось в это мгновение. Полтора месяца невысказанного, непримирённого, болезненного — всё это висело между нами, точно промозглый туман над Невой, и ни одной из нас не нашлось ни сил, ни желания его рассеять.

— Доброе утро, — произнесла Полина ровно. — Это тебе.

Она протянула мне письмо и прошла мимо, в кухню, не задерживаясь ни на мгновение. Я взяла конверт. Певернула и увидела штемпель: Цюрих.

Сердце ёкнуло. Я мысленно улыбнулась этой весточке, залетевшей ко мне в петербургскую зиму точно воробей из иного мира, но прятаться в своей комнате с конвертом я не стала. Письмо сунула в карман и пошла следом за сестрой.

На кухне пахло горящим угольком и кофе. Полина стояла спиной ко мне, у плиты. Плечи её были прямы и напряжены — так, как бывают напряжены плечи у человека, который знает, что на него смотрят, и не желает этого показывать.

— Дай помогу тебе, — предложила я.

— Не стоит, — ответила сестра, не оборачиваясь. — Сама управлюсь.

Я помолчала. Взяла стул, присела у стола. Смотрела на её спину и думала: как же это трудно — говорить с человеком, которого любишь, когда между вами выросла стена, которую ни та ни другая не решается разбирать первой. Слова, которые я могла бы произнести, вставали в горле и останавливались, не в силах выйти наружу.

Полина между тем поставила на огонь кофейник — маленький, медный, потемневший от многолетнего употребления. Несмотря на все разногласия с окружающим обществом, относительно кофея она всегда была непреклонна: никакого чая по утрам, только кофей, по-европейски крепкий. В этом, как и во многом другом, сестра была последовательна.

Через несколько минут она поставила передо мной чашку. Я поблагодарила. Мы сели за стол друг напротив друга, и это молчание, которое мы делили вдвоём, было пронизано таким количеством невысказанного, что мне стало почти трудно дышать.

— Из Цюриха? — спросила наконец Полина, кивая на конверт, выглядывавший из моего кармана.

— Да, — сказала я и вынула письмо, поглядела на него ещё раз. — Должно быть, Софьюшка написала. Давно от неё вестей не было.

Полина кивнула и поднесла чашку к губам. Несколько секунд молчания. Потом произнесла, глядя в стол:

— Нынче господин Лаврецкий заедет за мной.

Я подняла глаза.

— Правда? Чудесно. Вы куда-то с ним направляетесь?

— Да, — сказала Полина кратко. — У нас очень важная встреча.

Она произнесла это без пояснений, и я поняла, чтоих не последует. В прежние времена она рассказывала бы мне обо всём заранее, с жаром и подробностями, горя нетерпением поделиться, — теперь же информация выдавалась ровно в той мере, в какой её сочли необходимым сообщить. Меня на эту встречу не берут. Я сказала себе это коротко и без лишней горечи, хотя горечь всё же была — тихая, привычная, как хроническая боль.

— Понятно, — сказала я. — Желаю вам удачи.

Полина ничего не ответила, только слегка опустила ресницы.

Я снова взяла письмо, повертела в пальцах. Читать при ней мне что-то мешало — не то стыд, не то нежелание делиться. Но Полина вновь сама прервала молчание:

— А ты чем сегодня займёшься? Снова пойдёшь к Достоевскому?

Слова прозвучали легко. Почти небрежно. Но я хорошо знала эту лёгкость — за ней скрывалась сжатая пружина, готовая распрямиться в любой момент.

Жар поднялся у меня к щекам. Я взяла чашку обеими руками, прижала к губам, точно укрылась за ней, как за щитом, и только потом ответила:

— Ты так говоришь, будто я к нему каждый день хожу.

— А что, разве нет?

Полина смотрела на меня прямо, без улыбки. В её взгляде не было злости — только та тихая, измученная твёрдость, которая хуже злости, потому что против неё не возразишь и не оправдаешься.

Я поставила чашку на стол. Вздохнула и посмотрела на неё в ответ — так же прямо.

— Нет, неправда. Согласна, в последнее время мы видимся довольно часто. Но не каждый день. К тому же... ты ведь слышала, Поля? Мария Дмитриевна совсем плоха. Ему сейчас не до того. Она слегла, и говорят, что в любой момент может случиться непоправимое.

Полина ответила не сразу. Помолчала — секунду, две — и произнесла, глядя в свою чашку:

— Это непоправимое давно уже должно было случиться.

Я вспыхнула.

— Как ты так можешь, Поля? Это жестоко. Ты как будто рада её возможной смерти.

— А ты как будто нет.

Слова упали — коротко, без выражения, точно камень в воду. Я открыла рот, чтобы возразить, и почувствовала, как что-то обрывается у меня внутри.

— Конечно нет, — сказала я. — Мне жаль Марию Дмитриевну. Мне безумно жаль её.

— Правда?

Полина подняла на меня взгляд — медленно, спокойно, с той невыносимой ясностью, которая бывает у человека, утратившего иллюзии.

— Раз тебе так её жаль, — произнесла сестра тихо и отчётливо, — что ж ты сама, в первых рядах, не кинулась её лечить, а? Ты же врач, Надя.

Тишина.

Я сидела, и земля уходила у меня из-под ног — медленно, неотвратимо, как лёд по весне. Потому что Полина была права. Совершенно, беспощадно права — и эта правота жгла меня с такою силой, что я не нашла слов.

Ведь ни разу — ни единого разу — мне не пришла в голову эта мысль. Я говорила, что переживаю. Говорила, что сочувствую Фёдору Михайловичу. Говорила, как мне жаль его умирающей женщины. И всё это было правдой — или казалось правдой. Но при этом я ни на мгновение не подумала о том, чтобы прийти к Марии Дмитриевне как врач, осмотреть её, предложить своё знание, свою помощь. Ни на мгновение. Ни разу.

Что же это тогда такое — моё сочувствие? Слова. Пустые, красивые слова, за которыми нет ничего, кроме ощущения собственного благородства.

Или нет? Нет, что-то же было в душе... Но что? Что именно? Клубок — запутанный, противоречивый, жестокий. Точь-в-точь как у тех самых персонажей, которых Фёдор Михайлович разбирал со мной вечерами во время наши бесконечных бесед. Сплошная Достоевщина... Ирония судьбы была так остра, что мне осталось только горько усмехнуться про себя.

— Я почти ничего не понимаю в инфекционных заболеваниях, — сказала я наконец, чувствуя, как жалко звучат собственные слова. — Чахотка — это совсем не мой профиль. Вот если бы у неё по-женски случились какие-то...

— Можешь не оправдываться, — перебила Полина. — Не передо мной. Я всё понимаю.

В её голосе не было торжества. Не было и злорадства. Было только усталое, тихое понимание — то самое, которое хуже любого упрёка.

Щёки мои пылали. Я чувствовала стыд — острый, едкий, многослойный, как всегда бывает, когда стыдишься одновременно нескольких вещей и не можешь разобрать, которая из них жжёт сильнее.

— Ты стала такой жёсткой, Поля, — вырвалось у меня. — Такой бессердечной, такой...

— Инфернальной, — подсказала Апполинария.

Я умолкла. Посмотрела на неё с удивлением: откуда это слово? Оно прозвучало слишком точно, слишком намеренно.

Полина скинула брови с лёгкой усмешкой, в которой была и гордость, и боль, и нечто такое, чего я не могла назвать.

— Да. Он меня так называл. Инфернальная женщина. И я, представь себе, этим очень гордилась.

Она смотрела на меня прямо и без смягчений — дерзко, открыто, с каким-то вызовом человека, который уже прошёл сквозь огонь и знает, что горит он вовсе не так, как думают другие. Потом опустила взгляд, и в этой паузе между нами как будто зазвенело что-то незримое — натянутая струна, которая вот-вот лопнет.

И в это самое мгновение снова раздался звон колокольчика из прихожей.

——————

Дорогие читатели!

СЕГОДНЯ, 21 МАЯ, ДЕЙСТВУЕТ СКИДКА НА КНИГУ!

Александра Каплунова

"Целитель для сирот. Приют на пограничье"

https:// /shrt/OtN0