Ночь прошла, полная тревожного ожидания. Я почти не спала, а с раннего утра начала готовиться к заветной встрече. И уже к полудню мы с сестрой отправились в путь.

Место было выбрано Лаврецкий — изысканный особняк на одной из улиц близ Фонтанки, где собирались люди, имевшие влияние в медицинских и учёных кругах.

— Держи голову выше, Наденька, — шепнула мне Поля, когда извозчик остановился у крыльца. — Ты не просительница. Ты — серьёзный врач, получивший диплом в Европе. Пусть они это почувствуют.

В гостиной нас уже ждали. Лаврецкий, элегантный и сдержанный, представил меня нескольким господам: пожилому профессору из Медико-хирургической академии, чиновнику из медицинского департамента и ещё одному влиятельному лицу, чьё имя я не запомнила сразу за волнением. Разговор начался учтиво, с общих фраз о погоде и последних новостях из Европы. Но стоило мне заговорить о своём дипломе и желании практиковать в России, как атмосфера в комнате заметно изменилась.

— Мы наслышаны о вашем горячем желании… — протянул профессор, поглаживая бакенбарды. — Дерзко, сударыня. Весьма дерзко. Не сомневаюсь, что вы не просто так потратили годы на обучение, и всё же самостоятельная практика здесь, в России, боюсь, будет вам не по плечу.

— Отчего же это? — спросила я замирающим сердцем. — Человеческая анатомия на всей земле одинаковая. И если я смогла практиковать в Европе, то и здесь смогу.

Мужчины заулыбались, но как-то снисходительно.

— Полагаю, аборигены в Африке к этому не относятся, — со смехом бросил один из них.

— Относятся, — жёстко отрезала я. — И в Африке, и в Австралии.

— Тогда вам, быть может, есть смысл отправиться в Африку?

Тут раздался взрыв общего хохота. Лаврецкий тоже улыбнулся, но тут же вставил:

— Господа, господа, подобные разговоры не соответствуют гуманистическим ценностям. Я обещал помочь Надежде Прокофьевне. Неужели мы ничего не можем сделать?

— Мы, разумеется, сделаем всё возможное, — заявил профессор. — Но вы должны понимать, Надежда Прокофьевна, что подобные случаи требуют особого рассмотрения. Общество не готово. Коллеги… тоже. Ваше, так сказать, выступление выглядит весьма... революционно.

— Женщинам давно пора устроить революцию, — заявила Полина.

— Только если на кухнях с помощью кастрюль.

И снова поднялся хохот. Полина была готова в буквальном смысле слова вцепиться в шею любому из хохочущих, но я мягко сжала её руку, и она кое-как сдержалась.

Я почувствовала, как щёки мои вспыхнули, однако голос мой остался твёрдым:

— Благодарю за откровенность, господа. Однако я верю, что Россия способна на большее. Женщины уже доказали свою способность к науке и служению. Я готова пройти любые дополнительные испытания.

— Не волнуйтесь, Надежда Прокофьевна, вам непременно дадут шанс подтвердить ваш диплом, — было заявлено мне в конце. — А вот подтвердите вы его или нет...

Слова были сказаны почти ласково, но я поняла намёк. Меня мягко, но весьма понятно «послали».

Лаврецкий попытался сгладить неловкость, произнеся несколько примирительных фраз, но я уже поняла: сегодня успеха не будет.

Мы вышли на улицу втроём — я, Полина и Вениамин Адольфович. Снег слегка припорошил мостовую, и холодный воздух показался мне особенно резким после душной гостиной.

— Не отчаивайтесь, Надежда Прокофьевна, — сказал Лаврецкий, целуя мне руку с привычной галантностью. — Это лишь первый шаг. Я продолжу хлопотать.

Он повернулся к Полине и задержал её руку в своей чуть дольше, чем того требовала учтивость. Взгляд его, полный тихой, но настойчивой претензии, встретился с её взглядом. Полина ответила ему лёгкой полуулыбкой, но ничего не сказала.

И в этот самый момент к нам подошёл ещё один человек.

— Здравствуйте, господа, — раздался низкий, хорошо знакомый голос.

Мы все трое обернулись. Перед нами стоял Фёдор Михайлович Достоевский. Он был в тёмном пальто, с тростью в руке, и смотрел на нас — вернее, на меня.

———

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Елена Белильщикова

"Мачеха-доктор. Хозяйка детской лечебницы"

https:// /shrt/jmfS