Прошло несколько дней с того памятного литературного вечера. Петербург, прежде казавшийся мне лишь смутным воспоминанием детства, постепенно обретал плоть и кровь. Я бродила по его улицам, вдыхая морозный воздух, пропитанный запахом дыма из труб и свежего снега, и пыталась заново привыкнуть к ритму этого города — шумного, суетливого, полного надежд и противоречий. Утром я помогала Полине по хозяйству, днём писала письма и составляла прошения, а вечерами, когда сестра уходила по своим делам, садилась за стол и пыталась вернуть себе то состояние сосредоточенности, которое всегда спасало меня в трудные минуты.

Сегодня я наконец решилась сесть за письмо в Цюрих. Перо слегка дрожало в пальцах, когда я выводила первые строки:

«Дорогая Софьюшка!

Пишу тебе из Петербурга, где обрела временный приют у сестры моей Аполлинарии. Город встретил меня холодом и ветром, но в сердце моём — тепло от мысли, что я снова на родной земле и могу теперь приложить все силы к тому делу, ради которого и ехала сюда.

Живу я скромно, но удобно: у Полины светлая, хоть и небольшая квартира на Литейном. Обустраиваюсь потихоньку, привыкаю к здешнему быту, который после цюрихской строгости кажется мне одновременно и более свободным, и более стеснённым — всё зависит от того, с какой стороны посмотреть. Петербург кипит жизнью: на улицах снуют извозчики, в домах собираются кружки, споры не затихают ни днём, ни ночью. Я уже успела побывать на одном литературном вечере — там было много интересных людей, и разговоры шли о самых насущных вопросах нашего времени.

Сестра моя полна энергии и надежд. Она обещает помочь мне с подтверждением диплома и представлением нужным лицам. Недавно мы были у господина Лаврецкого, и он, кажется, готов оказать содействие.

Буду очень благодарна, если ты напишешь мне, как обстоят дела у тебя. Как твои занятия? Передавай, пожалуйста, самый сердечный привет Александру Ефимовичу Голубеву — я часто вспоминаю его доброту и поддержку в трудные дни моей болезни.

А как поживает Фридрих? Надеюсь, он в добром здравии и продолжает свои научные труды с тем же усердием, что и прежде. Передай ему мои самые искренние пожелания всего наилучшего.»

Я остановилась, глядя на последние строки. Рука моя замерла.

Ещё недавно одно лишь упоминание имени Эрисмана вызывало в груди ощутимую боль — эхо прежней привязанности, которую я так старательно гасила в себе. Теперь же… ничего. Ни укола, ни тепла, ни сожаления. Только спокойная, почти сестринская теплота.

Я улыбнулась про себя этой перемене и продолжила писать уже увереннее:

«Также хочу рассказать тебе, что здесь, в Петербурге, я имела честь познакомиться с господином Фёдором Михайловичем Достоевским, о котором сейчас много говорят и пишут. Он произвёл на меня впечатление человека глубокого и весьма интересного. Мы обменялись лишь несколькими словами, но я запомнила его взгляд — проницательный и полный внутренней силы.

Пока что больше новостей нет. Жду известий от Лаврецкого и других знакомых Полины. Надеюсь, что скоро смогу начать хлопоты по подтверждению своего диплома и получению права на практику.

Пиши мне чаще, Софьюшка. Береги себя и не забывай, что ты всегда в моих мыслях.

С искренней любовью и благодарностью, твоя Надежда»

Я перечитала письмо, поставила точку и откинулась на спинку стула.

Когда писала об Эрисмане, внутри действительно не шевельнулось ничего, кроме спокойной приязни. А вот когда перо вывело имя «Достоевский»… В груди поднялась странная, горячая волна — неясная, тревожная, пугающая своей силой. Я поспешно отогнала это чувство.

«Это просто любопытство, — сказала я себе строго. — Обыкновенное человеческое любопытство к выдающемуся уму. Ничего более».

Но где-то в глубине души я уже понимала: это «ничего более» начинало медленно, но неумолимо врать.

В тот вечер Полина вернулась домой позже обычного. Я услышала, как хлопнула дверь, и вышла в гостиную встретить сестру. Она выглядела оживлённой — щёки разрумянились от мороза, глаза блестели.

— Добрый вечер, Наденька, — произнесла она весело, снимая шубку. — Ты ещё не спишь? Отлично. У меня хорошие новости.

— Какие же? — спросила я, помогая ей с шалью.

— Лаврецкий сдержал слово. Завтра он представит тебя нескольким весьма влиятельным лицам из медицинского ведомства. Нужно будет явиться к двум часам дня по адресу, который он указал. Я провожу тебя.

Я почувствовала прилив надежды.

— Это действительно хорошая новость. Спасибо, Поля. Без тебя я бы, наверное, блуждала здесь ещё очень долго.

Полина улыбнулась, но улыбка вышла чуть рассеянной. Она прошла к столу, налила себе воды и, словно между делом, бросила:

— Ах да… Сегодня я виделась с Фёдором Михайловичем. Он просил передать тебе наилучшие пожелания.

Сердце моё дрогнуло. Я отвернулась к окну, делая вид, что поправляю занавеску.

— Благодарю, — ответила я как можно ровнее. — Передай и ему мои приветствия, когда снова увидишься.

Полина задержала на мне взгляд чуть дольше обычного, но ничего не сказала. Тишина повисла между нами, полная невысказанного. Я не стала развивать тему. Да и сестра, кажется, тоже не желала углубляться.

— Ну что ж, — произнесла она наконец. — Завтра важный день. Отдыхай, Наденька. Тебе понадобятся силы.

Она ушла к себе, а я ещё долго стояла у окна, глядя на заснеженный Литейный проспект. В голове крутились обрывки разговоров, взгляды, слова. И среди всего этого — тихий, но настойчивый голос внутри: «Не думай об этом. Сосредоточься на деле».

Я знала, что должна слушаться этого голоса. Знала — и всё же не могла до конца заглушить то странное, тревожное волнение, которое поднималось в груди каждый раз, когда я вспоминала глаза Фёдора Михайловича.

———

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Ольга Иконникова

"Пять секретов врача-попаданки"

https:// /shrt/I_or