Лето две тысячи двенадцатого года выдалось душным. Москва плавилась в асфальтовой жаре, люди прятались в кондиционированные офисы и квартиры, а я сбежал за город — к тётке на дачу, в тишину, где можно было лежать в гамаке, пить холодный квас и не думать о том, что осенью меня заберут в армию.

Дача у тётки была старой, доставшейся от деда. Дом с резными наличниками, покосившийся забор, сад, заросший крапивой и малиной. Место, где пахло детством — печёной картошкой, свежескошенной травой и свободой. Я любил это место. Любил просыпаться под крик петухов, ходить босиком по росе, смотреть на звёзды, лёжа на крыше сарая.

Но в глубине души я всегда чувствовал себя чужим даже здесь. Тётка была добра, но далека; мы не разговаривали по душам. Я был для неё просто «племянник из Москвы», который приезжает отдохнуть от города. А я — я был никем. Никем и нигде.

Отец и мать жили в другом городе — небольшом провинциальном городке, где я вырос и который покинул сразу после школы. Мы редко виделись. Отец работал на заводе, мать — продавцом в магазине. Денег не хватало, и я уехал в столицу, чтобы «выбиться в люди», как они говорили. И вот теперь — учусь в Питере, снимаю комнату в общаге, подрабатываю грузчиком по ночам, и почти не бываю дома.

Отец иногда звонил, спрашивал, как дела. Мать — реже, говорила «приезжай, мы соскучились». Но я не ехал. Не потому, что не любил, а потому, что там мне было тесно. В провинции меня ждала та же серая жизнь, которой жили родители. А я хотел большего.

В общаге я тоже был чужим. У соседей были деньги, связи, уверенность. А у меня — только руки и голова на плечах.

И вот теперь, в это жаркое лето, я ехал на стареньком мотоцикле, который сам собрал из запчастей. Он рычал, чихал, дымил, но ехал — и это было главным. Дорога вилась между сосен, ветер свистел в ушах, выдувая из головы городскую суету, и я чувствовал себя свободным — впервые за долгое время. Никто не командовал, никто не ждал, никто не требовал отчётов. Просто я, мотоцикл и бесконечная дорога.

А потом я увидел её.

На обочине, у серого «Фольксвагена» с открытым капотом, стояла девчонка в коротких шортах и выцветшей футболке. Волосы — светлые, почти белые — растрепались, на лице — злая, сосредоточенная гримаса. Она пинала колесо ногой и одновременно пыталась набрать номер на телефоне, который, судя по всему, не ловил сеть. Рядом валялась сумочка, из которой выпали какие-то бумаги.

Я сбросил скорость, остановился в паре метров, заглушил мотор. Тишина. Только стрекот кузнечиков и её порывистое дыхание.

— Помощь нужна? — спросил я, снимая шлем и приглаживая торчащие волосы.

Она подняла голову. И первое, что я увидел — её глаза. Голубые. Такие яркие, что даже в тени сосен они светились, как два кусочка летнего неба. В них плескалась злость, усталость и какое-то дикое, непокорное упрямство — то самое, от которого нормальные люди опускают руки, а ненормальные, как я, наоборот, поднимаются.

— А ты умеешь чинить машины? — спросила она с вызовом, уперев руки в бока.

— Не умею, — честно ответил я. — Но запаску могу поменять.

Она фыркнула, закатила глаза — так, будто я сказал полную глупость.

— Запаску я и сама могу. Прокол не в том. Двигатель чихает, и я не понимаю, в чём дело. Механик из меня, как из собаки балерина.

Я слез с потёртого сидения, подошёл ближе. От неё пахло солнцем, травой и чем-то сладким — может, клубничным шампунем, может, просто летом. Я старался не пялиться, но она была… красивая. Не той кукольной красотой, которую показывают по телевизору, а настоящей — с веснушками на носу, с чуть припухшими от злости губами, с бровями, которые хмурились, даже когда она улыбалась.

— Дай ключ зажигания, — сказал я.

Она уставилась на меня с подозрением и опаской.

— Ты же сказал, что не умеешь чинить.

— Не умею. Но в двигателях кое-что понимаю. Этот мотоцикл, я сам собрал. Видела, что за зверь? Моя гордость.

Она помедлила, посмотрела на мотоцикл, потом на меня, потом снова на мотоцикл. Что-то в её взгляде изменилось — недоверие сменилось любопытством. Потом она бросила мне ключи.

Я поймал их на лету, сел за руль, повернул зажигание, послушал. Двигатель чихнул, кашлянул, пару раз дёрнулся и заглох.

— Карбюратор, — сказал я, вылезая. — Или бензин кончился.

— Бензина полно, я только залила. Чек дали на заправке, лежит в бардачке, могу показать.

— Тогда карбюратор. Могу попробовать покрутить винты, но не факт, что поможет. Если дело в засоре, одной регулировкой не обойдёшься.

Она вздохнула, вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставляя на нём тёмную полосу. Так забавно, она не заметила, что испачкалась.

— Делай что хочешь. Всё равно хуже не будет. Если мы тут сгинем, я напишу в завещании, что виновата судьба и отсутствие мобильной связи.

Я усмехнулся.

— Оптимистка.

— Реалистка, я.

Я провозился с полчаса. Она стояла рядом, иногда подавая инструменты, иногда просто молча смотрела, как я работаю. Я чувствовал её взгляд на своей спине, на руках, на том, как я сосредоточенно кручу отвёртку, щупаю провода, слушаю, как урчит мотор. Это было странное чувство — не неловкость, нет. Скорее, лёгкое покалывание под кожей, как будто кто-то невидимый водил пальцем по моему позвоночнику.

— Откуда ты? — спросила она наконец, нарушая тишину.

— С Москвы, но учусь в Питере. К тётке на дачу еду. А ты?

— А я тут живу. Ну, не здесь, а рядом. На даче у отца. Он у меня бизнесмен, любит природу, но сам почти не появляется. Так что я тут главная.

— Сама? — удивился я.

— С поварихой и домработницей. Не совсем дикое выживание. Но скучно. Жутко.

— А друзья?

— Друзья в Москве. Летом разъезжаются кто куда. Ленка, лучшая подруга, сейчас в Турции, зависает с родителями. Так что я одна. Как Робинзон Крузо, только без Пятницы.

— А я, выходит, Пятница? — усмехнулся я.

— Посмотрим, — сказала она, поджав губы, но в глазах заплясали смешинки.

Двигатель завёлся с пятой попытки. Она радостно вскрикнула, хлопнула в ладоши — звонко, как ребёнок, — и я впервые увидел её улыбку. Широкую, открытую, с ямочками на щеках. И в тот момент я понял: я пропал. Не в смысле «влюбился с первого взгляда» — нет, это было нечто другое. Мне просто захотелось увидеть эту улыбку снова. И снова. И снова.

— Ты гений! — объявила она.

— Нет, просто везучий. И упёртый.

Она закрыла капот, стряхнула пыль с колен, подняла с земли сумочку и бумаги.

— Слушай, а ты не мог бы меня проводить? Я тут заплутала немного, навигатор не работает. Говорит «нет сигнала», а я без него как без рук.

— Куда тебе?

— Там недалеко, за тем лесом. Мой деревянный дворец, — она запнулась, на секунду замолчала.

Почему она попросила её проводить если машина в порядке, и сказала, что ехать совсем недалеко? Интересная такая.

Я посмотрел на лес, на её растерянное лицо, на мотоцикл, который уже ждал меня. У тётки я не был с прошлого года, и она, наверное, заждалась. Но её глаза — эти голубые, прозрачные, как горный ручей, глаза — смотрели на меня с надеждой.

— Садись, — сказал я, кивая на своё железо. — Покажу тебе дорогу. Только держись крепко. И не кричи с непривычки, а то оглохну.

Она снова подозрительно прищурилась.

— А ты точно не маньяк?

— Маньяки обычно не чинят чужие машины на трассе. Маньяки прячутся в кустах с бензопилой, а я без бензопилы.

— Шуточки у тебя, — фыркнула она, но всё же забралась на заднее сиденье.

Её руки обхватили меня за пояс — сначала робко, неуверенно, как будто она касалась раскалённого железа. Потом крепче. Потом совсем крепко, и я почувствовал тепло её тела сквозь ткань футболки. Моё сердце подскочило так резко, как тогда, когда я впервые сел на свой собранный мотоцикл и он поехал.

Я завёл мотор, и мы рванули по пыльной дороге, между сосен, навстречу закату. Ветер трепал её волосы, они хлестали меня по щеке. Вокруг стоял аромат хвои, нагретого железа и свободы. А ещё её волосы пахли клубничным шампунем, я запомнил это на всю свою жизнь.

Я не знал, что это начало. Не знал, что эта случайная встреча перевернёт всё. Что через месяц я буду просыпаться с мыслью о ней, а через два — писать письма из Питера, складывая треугольники в конверты.

Я просто вёл мотоцикл и улыбался.