— Кто?

— Капитан интендантской службы Андрей Петрович Семенов, — ответил Грибник. — Начальник продовольственного отдела штаба фронта.

— И что он мог передавать противнику?

— Сведения о поставках продуктового и другого довольствия, — сказал начальник особого оперативного отдела. — Он знал, что, сколько и куда отправляется. По этим косвенным данным противник мог судить о передвижениях штаба фронта.

— Это во время войны, а сейчас кому может быть интересной такая информация?

— Думаю, западным разведкам каждая крошка с нашего стола представляет интерес.

— Как он передавал информацию?

— У него были разные связные, я бы даже сказал, одноразовые. Передавали немцам сведения и исчезали.

— Понятно. Во время активной фазы боев исчезновение человека на передовой не привлекает особого внимания… А сейчас?

— Через кого он передает сведения сейчас еще предстоит выяснить.

— Надо понимать, что брать вы его не стали?

— Не стали, товарищ командующий, — ответил Грибник. — Мы установили за ним наблюдение. Если мы его арестуем, те, с кем он связан поймут, что мы вышли на их сеть, и затаятся. А так — у нас есть открытый канал, через него можно пускать дезинформацию.

Я кивнул.

— Хорошо. Действуйте.

— Есть, товарищ маршал.

Москва, Колонный зал Дома Союзов. 1 февраля 1942 года.

Колонный зал Дома Союзов был подготовлен к процессу так, как только умели это делать в Москве — основательно, без лишней мишуры и показухи, каждой деталью подчеркивая серьезность предстоящего мероприятия.

Колонны из белого мрамора сияли, как гигантские свечи, высокие окна были задернуты тяжелыми портьерами, люстры, несмотря на утро, были зажжены. На сцене была сооружена трибуна, обтянутая красным крепом.

А также поставлен стол, накрытый сукном того же цвета, за которым расположился состав Международного военного трибунала. Председательствовал на процессе председатель Верховного суда СССР Иван Терентьевич Голяков.

Слева от него сидели судьи от союзных государств, вошедших в состав нового блока. Справа, на особых местах находились обвинители, в главе с Андреем Януарьевичем Вышинским, главным государственным обвинителем СССР.

За ним маячили его заместители и помощники. Еще дальше, на специально отведенных местах, сидели наблюдатели от Организации Объединенных Наций. Их присутствие должно было засвидетельствовать перед миром, что суд объективен и справедлив.

За барьером, на скамье подсудимых, сидели те из нацистских преступников, кого удалось взять живыми. Грузную тушу Геринга плотно обтягивал серый пиджак без знаков различия. Риббентроп вертел головой, словно стараясь прочесть свою судьбу в глазах прокуроров.

Кейтель все еще изображал аристократическую надменность. Йодль словно окаменел. Шпеер не опускал глаз, вглядываясь не в судей, а в публику, допущенную на процесс. Борман вжал голову в плечи, точно ожидая удара.

Рядом с ними маялся гросс-адмирал Дёниц и Редер, которого он сменил на посту главнокомандующего флотом. Этот выглядел совсем сломленным. Фрик, Розенберг, Заукель и другие — все они сидели на скамье, ожидая начала судебного разбирательства.

Не хватало главных обвиняемых — Гитлера и Гиммлера, которые были мертвы. Вместо них присутствовали Геббельс и Лей. Судьбу Мюллера и Канариса должны были решить отдельно.

В десять часов председательствующий Голяков ударил молотком.

— Первое заседание Международного военного трибунала объявляется открытым, — начал он. — Трибунал учрежден в соответствии с соглашением между правительствами Союза Советских Социалистических Республик, Германской Демократической Республики, Польской Народной Республики, Чехословацкой Республики, Венгерской Республики, Румынской Народной Республики и Республики Болгарии о суде над главными военными преступниками. Целью трибунала является скорый и справедливый суд и наказание главных военных преступников нацистской Германии.

Он сделал паузу, давая переводчикам донести его слова до иностранных наблюдателей и журналистов.

— Слово для оглашения обвинительного заключения предоставляется главному обвинителю от СССР, товарищу Вышинскому.

Вышинский поднялся. Он был в черном костюме, с аккуратной бородкой, с бумагами в руках. Он знал, что от него ждут не просто перечисления фактов — от него ждут приговора, который войдет в историю.

За месяц до начала процесса обвинительный акт на немецком языке был вручен каждому из подсудимых. Теперь они знали, в чем их обвиняют. Некоторых обвиняемых пришлось буквально откачивать, после ознакомления с этим документом.

— Граждане судьи! — начал Вышинский. — Сегодня перед этим судом предстают люди, которые в течение девяти лет осуществляли политику, не имеющую аналогов в истории человечества. Они развязали войну, унесшую миллионы жизней. Они создали систему концентрационных лагерей, в которой погибли сотни тысяч невинных людей. Они грабили целые страны, уничтожали города, обращали в рабство народы.

Он перевернул страницу.

— Обвинение предъявляется по четырем разделам. Первый — заговор для совершения преступлений против мира. Второй — преступления против мира, а именно планирование, подготовка, развязывание и ведение агрессивной войны. Третий — военные преступления, нарушение законов и обычаев войны. Четвертый — преступления против человечности, а именно убийства, истребление, порабощение, депортации и другие бесчеловечные акты, совершенные против гражданского населения.

Он поднял глаза на подсудимых.

— Каждый из обвиняемых лично участвовал в совершении этих преступлений. Каждый из них несет ответственность за то, что произошло. И каждый из них должен быть наказан.

В зале было тихо. Только слышно было, как где-то в углу кашлянул кто-то из журналистов. Наблюдатели от ООН сидели неподвижно, переводчики шепотом переводили слова Вышинского на английский и французский.

— По всей территории, оккупированной немецкими войсками, в период ведения Германией агрессивных войн обвиняемые допускали и применяли в широком масштабе практику взятия заложников из числа гражданского населения и умерщвления этих заложников, — продолжал государственный обвинитель. — Это делалось вопреки международным конвенциям, особенно статье 50 Гаагских Правил 1907 года, законам и обычаям войны, общим принципам уголовного права, как они вытекают из уголовных законов всех цивилизованных наций, внутренним уголовным законам стран, в которых эти преступления были совершены, и предусмотрены статьей 6 (b) Устава Международного Военного Трибунала…

Вышинский продолжал читать обвинительный акт. Он называл даты, факты, цифры, перечислял концлагеря, названия операций, имена погибших. Говорил о том, как нацисты уничтожали евреев, цыган, славян.

Как угоняли людей на принудительные работы, фактически превращая в рабов мелких и крупных немецких хозяйчиков, как немецкие врачи-изуверы проводили медицинские эксперименты над живыми людьми.

— Как это видно из официального меморандума германского командования, — продолжал Вышинский, — нацистские заговорщики намечали полное уничтожение целых советских городов. В совершенно секретном приказе начальника Военно-морского штаба (Штаб Ia № 1601/41 от 29 сентября 1941 г.), адресованном только штабным офицерам, было сказано: «Фюрер решил стереть с лица земли Санкт-Петербург. Существование этого большого города не будет представлять дальнейшего интереса после уничтожения Советской России. Финляндия также заявила, что, с ее точки зрения, существование этого города на ее новой границе нежелательно. Первоначальный запрос флота о том, чтобы доки, порты и т.д., необходимые флоту, были сохранены, известен Верховному командующему военных сил, но основные принципы проведения операций против Санкт-Петербурга не дают возможности удовлетворить этот требование. Предлагается подойти близко к городу и уничтожить его как с помощью артиллерийского обстрела из орудий различного калибра, так и с помощью длительных воздушных атак… Проблема жизни населения и снабжения его является проблемой, которая не может и не должна решаться нами. В этой войне… мы не заинтересованы в сохранении даже части населения этого большого города…»

Подсудимые слушали. Кто-то опустил голову, кто-то смотрел в потолок, кто-то — как Шпеер уставившись прямо перед собой, не опуская глаз. Геринг сидел с каменным выражением лица, но было видно, как его пальцы сжимают край скамьи.

Риббентроп зажмурился, словно пытаясь отгородиться от происходящего. Кейтель держался прямо, но его губы были плотно сжаты. Борман вообще не поднимал головы. Геббельс ерзал, словно уж на сковородке.

Чтение обвинительного заключения заняло несколько часов. Вышинского сменяли другие обвинители — от Польши, от Чехословакии, от Югославии. Каждый из них говорил о том, что сделали нацисты в их странах.

После обеда слово взял представитель от ООН, а именно, заместитель первого Генерального секретаря этой организации Андрея Андреевича Громыко, норвежец Трюгве Хальвдан Ли.

— Господа, я присутствую здесь как наблюдатель от Организации Объединенных Наций, — начал он, — и хочу засвидетельствовать, что этот суд проводится в соответствии с международными нормами. Обвиняемым предоставлено право на защиту. Им предоставлены адвокаты. Они имеют право давать показания и представлять доказательства в свою защиту и не свидетельствовать против себя.

Когда норвежец закончил, снова поднялся Вышинский.

— Мы не собираемся устраивать показательный процесс, — сказал он. — Мы собираемся провести справедливый суд. Но справедливость не означает мягкость. Эти люди должны ответить за свои преступления. И они ответят.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 5 февраля 1942 года.

Казалось давно пора привыкнуть к неожиданностям в моей службе. Чаще всего они чреваты проблемами, которые требуют немедленного решения, реже бывают приятные, вроде государственных наград и повышения по службе. А бывают… неожиданными.

— Товарищ маршал, — обратился ко мне Грибник — основной источник разного рода сюрпризов. — Из Москвы получено сообщение. Завтра в Берлин прибывает японская делегация. Официально — для переговоров с правительством ГДР о сотрудничестве в области науки и технологий. Неофициально… — он выдержал паузу, — в составе делегации бывший капитан Юсио Танака.

Я поднял голову. Танака. Тот самый капитан, которого мы завербовали на Халхин-Голе. Теперь он работал в аппарате нового премьер-министра. Его присутствие в составе делегации могло означать, что из Японии хотят что-то передать мне лично.

— Кто еще в составе делегации?

— Официальный глава — профессор Хирото, специалист по атомной физике. Еще двое — дипломаты, но Танака — единственный из аппарата премьер-министра. Хотя и числится переводчиком.

— Выходит, он представляет интересы японской разведки. Круг замкнулся.

— Я тоже так думаю, Георгий Константинович.

— Когда состоится встреча с правительством ГДР?

— Завтра, в одиннадцать часов, в здании министерства иностранных дел. Гротеволь будет принимать делегацию. Если вы хотите видеть Танаку, его можно пригласить после официальной части.

— Хочу. Где примем?

— Я предлагаю здесь, в ООО.

— Хорошо. Организуйте встречу и позаботьтесь, чтобы другие японцы не знали о ней.

— Есть, товарищ командующий.

Надо же как закольцовывается судьба. Операция с японским летчиком была первым моим точечным воздействием на глобальную политику. Признаться, я действовал почти вслепую, и попал в точку.

И вот вчерашний фанатик, который поначалу и слышать не хотел, о том, чтобы пойти против императора, теперь служит одному из влиятельных людей в Японской империи. А заодно, и разведке. В этом можно было не сомневаться.

Мюнхен. 6 — 7февраля 1942 года.

Штольц сидел напротив Вебера, положив на стол визитную карточку Крюгера. На ней был только номер телефона и имя — без адреса, без названия организации. Занятно. Такие визитки имеют люди, которые знают, что такое конспирация.

— Что скажешь? — спросил Вебер, разглядывая карточку.

— Скажу, что Крюгер не просто так меня нашел, — ответил обер-лейтенант. — Он знает или догадывается, что я работаю в штази. И знал, где меня найти. Значит, у «старого товарища» есть информация, которую он не должен был иметь.

— Согласен, — пробормотал напарник, откинувшись на спинку стула. — Однако это и наш шанс. Если Крюгер предлагает тебе войти в состав разведгруппы, мы можем использовать это. Ты соглашаешься и выясняешь, кто заказчик и куда должен отправиться ящик, который, кстати, все еще лежит в камере хранения. Мы даем тебе легенду и прикрытие.

— А если он проверит меня?

— Мы подготовим документы, из которых будет следовать, что уволен из штази за неблагонадежность. Теперь ты работаешь на маленьком заводике охранником. Если он спросит — скажешь, что тебя выгнали за симпатии к старым порядкам. Это звучит правдоподобно.

Штольц кивнул.

— Когда начинаем?

— Сегодня. Звони ему, соглашайся на встречу.

Обер-лейтенант набрал номер, указанный на карточке. Трубку взяли после второго гудка.

— Я слушаю, — раздался в ней голос Крюгера.

— Это Ганс, — сказал Штольц. — Я подумал над твоим предложением. Согласен обсудить подробности.

— Хорошо, — ответил тот, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Встретимся завтра в девятнадцать часов в кафе на Карлсплац. Ты знаешь там заведение, которое называется «У Кристины».

— Знаю.

— Приходи один. И не бери с собой ничего, что может выдать тебя.

Крюгер положил трубку. Обер-лейтенант вышел из будки, осмотрелся. Вокруг никого. Он сел в машину, где его ждал напарник.

— Он клюнул, — сказал Штольц.

— Отлично, — ответил Вебер. — Мы будем рядом.

* * *

Кафе было небольшим, с полукруглыми окнами, выходящими на площадь. Внутри пахло кофе и выпечкой. Оперативник сел за столик, заказал чай. Через пять минут вошел Крюгер, одетый на этот раз простовато. Сел напротив, улыбнулся.

— Ты пришел, — сказал он. — Я знал, что ты не откажешься.

— Я не сказал, что согласился, — ответил Штольц. — Я сказал, что готов обсудить.

— Это уже кое-что.

Крюгер наклонился вперед.

— Вот что я тебе скажу, Ганс. Есть люди, которые хотят, чтобы Германия не стала советской колонией. Они готовы платить за информацию. Им нужны люди, которые понимают, что происходит на самом деле. Ты — один из них.

— Что именно они хотят знать?

— Все, что касается взаимодействия немецкой и советской служб безопасности… Ведь ты служишь в штази, неправда ли?..

— Я служил в штази, Отто, это верно, но меня вычистили за старые дела…

— Сочувствую, друг, но, сам понимаешь, эта информация нуждается в проверке.

— Проверяйте, — проворчал обер-лейтенант и сделал вид, что поднимается, чтобы уйти.

— Ну-ну, дружище, без обид, — остановил его Крюгер. — Останься, разговор еще не окончен…

Штольц сделал вид, что раздумывает и нехотя опустился на табурет.

— Так-то лучше, — хмыкнул его бывший сослуживец. — Я тебе верю и без проверки, но чтобы укрепить доверие тех, кто платит, поручу тебе, пожалуй, одно поручение…

— Какое?

— О, самое пустяковое!.. Заберешь ящик из камеры хранения на вокзале…

— Заберу и?..

— Передашь его мне. В условленном месте.

— И что я получу за это?

— Некоторую сумму… Для начала… Две тысячи рейхсмарок.

— Звучит заманчиво.

— Так ты согласен?

Оперативник помолчал, потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — На каком вокзале находится эта камера, номер ячейки?

— Тебе все сообщат, — ответил Крюгер. — Не торопи события.

Берлин, здание министерства иностранных дел ГДР. 7 февраля 1942 года.

Официальная часть встречи прошла без эксцессов. Гротеволь приветствовал японских гостей, говорил о необходимости сотрудничества, о возможностях обмена знаниями и прочие общие слова. Японские дипломаты кланялись. Профессор атомной физики улыбался.

Само присутствие Хирото не могло не настораживать. Я знал, что немецкие специалисты, которые участвовали в нацистском атомном проекте, давно вывезены в СССР, что тогда делал этот улыбчивый японский ученый в ГДР? Одна надежда, что Танака прояснит этот вопрос.

Бывший военный летчик старательно переводил беседу своих соотечественников с немецкими коммунистами. На меня он не смотрел. Я на него тоже не обращал внимания. Через час он уже был ООО при штабе ОКС.

— Садитесь, господин Танака, — сказал я, указывая на стул. — Или к вам следует обращаться как-то иначе?

— Нет, господин маршал, — ответил он по-немецки, а Грибник перевел. — Я вернул свое имя.

Теперь я мог его рассмотреть как следует. это был уже не тот мальчишка, которого я помнил по тридцать девятому году. Седина на висках, морщины вокруг глаз, взгляд стал цепким, как у коршуна. Жизнь разведчика-нелегала научила.

— Господин Маршар, — сказал он вдруг по-русски, с характерным японским акцентом, — я рад, что вы сограсирись встретиться со мной.

— Что привело вас в Берлин? — спросил я и уточнил: — Помимо участия в переговорах.

— Я привез послание от генерала Катаямы, — снова перешел он на немецкий, который давался ему заметно лучше русского. — Он просит передать это лично вам.

И протянул мне конверт. Я вскрыл его, вынул листок. Послание было на русском языке:

«Ваше высокопревосходительство, глубоковажаемый господин маршал! К сожалению, мои обязанности на посту премьер-министра японского правительства не позволяют мне увидеться с Вами лично. По крайней мере, не теперь. Однако и молчать, зная, что наши общие враги готовят против Советского Союза чудовищной силой провокацию, я тоже не вправе. Ведь во многом благодаря Вам, моя Родина сошла с гибельного для нее пути милитаризации. Подробности я не могу доверить бумаге, ибо и у нас в стране есть силы, враждебные миру и дружеским связям с Вашей страной. Остальное Вам сообщит лицо, передавшее вам это письмо. Примите мое искреннее уважение. Генерал-майор Катаяма».

Передав послание японского премьер-министра начальнику особого оперативного отдела оккупационных сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии в Германии, я в упор посмотрел на своего «крестника» Юсио Танаку.

— О какой провокации идет речь?