Сухарев на мгновение замер, переваривая услышанное. Потом в глазах его мелькнуло понимание, догадался, что этот сюрприз я подготовил заранее. Не задавая лишних вопросов, козырнул и сказал:

— Есть, товарищ маршал!

Он развернулся и быстрым шагом направился к командному пункту. Хотя мог бы не торопиться, но не в моих привычках обнадеживать подчиненных, которые должны быть готовы выполнить приказ в любой момент.

— Герман Капитонович, — сказал я, обратившись к начальнику штаба. — Вы же передали распоряжение о запуске самолета-буксировщика конуса?

— Передал, товарищ командующий, — ответил начштаба. — Самолет вылетел с аэродрома под Штральзундом двадцать минут назад. Через полчаса будет в зоне.

Я кивнул. Замысел мой был прост, проверить не только готовность расчетов к пуску, но и работу всей системы — от обнаружения цели до принятия решения и выполнения команды на поражение.

Самолет-буксировщик, переоборудованный «Су-2», шел на высоте пять тысяч метров, курсом на Пенемюнде. Войдя в зону, он выпустит из бомболюка матерчатый конус с металлическими полосками, чтобы быть видимым для РЛС.

Если система сработает, ракета должна перехватить его на подлете к побережью. Мы вернулись в командный пункт. В бункере уже было оживленно. Сухарев стоял у пульта, отдавая команды. Дежурный офицер докладывал:

— Цель на экране. Курс — двести семьдесят градусов, высота — пять тысяч. Скорость — четыреста километров в час.

Я подошел к экрану радиолокатора. На зеленом фоне мерцала светящаяся точка. Самолет-буксировщик шел прямо на Пенемюнде. Пока он наблюдался как единая цель, но вскоре должен был разделиться.

— Цель разделилась! — доложил дежурный.

— Вторая — это буксируемый конус, — подсказал я, на всякий случай.

— Вторая отметка более тусклая, — заметил Сухарев.

— Вот по ней и бейте, — сказал. — Дайте команду на пуск.

Сухарев взял микрофон.

— Расчету номер один — приготовиться к пуску. Цель — воздушная, высота пять тысяч, скорость четыреста. Ручное наведение.

— Расчет номер один готов, — ответил голос из динамика.

— Пуск!

Земля дрогнула. Даже в бункере было слышно, как с ревом рвется с направляющих ракета. Я подошел к перископу наружного обзора. В предзакатном небе висел белый след. Через сорок секунд вторая засветка на экране радиолокатора исчезла.

— Попадание! — крикнул оператор. — Цель уничтожена!

Сухарев вытер пот со лба. Повернулся ко мне.

— Товарищ маршал, задача выполнена. Ракета поразила цель на дальности двести двадцать километров.

— Хорошо, подполковник, — откликнулся я. — Теперь я вижу, что ваши расчеты готовы.

— Служу Советскому Союзу! — ответил он.

Мы пошли к машине. Солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Ракеты на пусковых установках стояли неподвижно, но я знал, что они готовы к бою. И это было сейчас главное.

Берлин, ООО ОКС, кабинет для допросов. 12 марта 1942 года.

Грибник сидел за столом, глядя на Шелленберга. Бывший начальник внешней разведки СД выглядел неважно — осунувшийся, с мешками под глазами, в серой тюремной одежде. Лишь взгляд остался прежним — цепким, внимательным, расчетливым.

— Гражданин Шелленберг, — обратился к нему старший майор госбезопасности, — я предлагаю вам сделку. Вы хотите выжить. Мы хотим использовать ваши знания. Мы можем сотрудничать.

— Сотрудничать? — переспросил тот. — Вы хотите, чтобы я работал на вас?

— Я хочу, чтобы вы работали с нами, ради новой Германии и против ее старых врагов, — поправил Грибник. — Нам нужен человек, который сможет внедриться в сеть британского агента, известного нам как доктор Вольф. Вы знаете его?

Бывший глава VI отдела РСХА помедлил.

— Слышал о нем. Бывший сотрудник абвера, перешедший на сторону британцев. Он занимается вывозом немецких ученых на Запад. Я знаю его методы, его подходы.

— Тогда вы знаете, как выйти на него.

— Предположим, но зачем мне это?

— Затем, что это ваш единственный шанс, — сказал начальник особого оперативного отдела. — Вы поможете нам раскрыть сеть Вольфа. Мы создадим легенду о вашем побеге. Вы выйдете на контакт с ним или его людьми, предложите сотрудничество, передадите информацию, которую мы вам дадим. Когда операция завершится, мы обеспечим вам безопасность и возможность начать новую жизнь.

— А если я откажусь?

— Тогда вы останетесь здесь. До суда.

Шелленберг долго молчал, глядя на Грибника. Потом сказал:

— Я согласен, но у меня есть условия.

— Слушаю.

— Не хочу, чтобы меня держали в камере. Чтобы работать, я должен иметь свободу передвижения.

— Свободу передвижения вы получите, — сказал старший майор госбезопасности. — Разумеется, под наши контролем. Мы будем знать каждый ваш шаг. Если вы попытаетесь обмануть нас, вы умрете.

— Я знаю, — ответил бывший глава немецкой внешней разведки. — Только кто поверит в мой побег из застенок советской контрразведки?

Грибник открыл папку, вынул из нее удостоверение сотрудника Международного Красного Креста и швейцарский паспорт на имя Вальтера Гринберга, а также пачку швейцарских франков.

— Вам и не придется бежать, — сказал он. — Вы будете освобождены.

— Освобождены? — удивленно спросил Шелленберг.

— По легенде вы заключили сделку с советским командованием, якобы согласившись работать на нас в обмен на свободу.

— И Вольф поверит в это?

— Поверит, потому что это правда, — сказал старший майор госбезопасности. — Вы действительно получите свободу и действительно будете работать с нами. И когда Вольф выйдет на вас, скажете ему, что решили переиграть русских. И тогда он обязательно захочет вас использовать.

— И что я должен буду ему передать?

— То, что мы решим. Первое время — мелкие сведения, которые нам не повредят, но укрепят его доверие к вам. Затем последует более серьезная дезинформация.

Бывший глава VI отдела РСХА усмехнулся.

— Вы предлагаете мне стать двойным агентом.

— Я предлагаю вам остаться в живых, — ответил Грибник. — Выбор за вами.

Шелленберг взял документы, которые начальник особого оперативного отдела протянул ему, полистал их.

— А если я действительно решу переиграть вас?

— Тогда вы умрете, — сказал старший майор государственной безопасности. — Не от нашей руки, а от руки Вольфа, когда тот поймет, что вы его обманули.

Бывший оберштурмбаннфюрер помолчал, затем проворчал:

— Хорошо. Я согласен.

Грибник поднялся, оставив ему документы.

— Тогда добро пожаловать в советскую контрразведку, господин Гринберг.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 12 марта 1942 года.

Трофимов бесшумно вошел, положил на стол плотный пакет, переданный из Москвы фельдъегерской почтой, и вышел. К таким пакетам я привык, как правило, они содержали приказы Верховного главнокомандования или важные сообщения.

Вскрыл пакет. Судя по «шапке», это был официальный циркуляр. Текст, напечатанный на машинке, содержал перечень имен, статей, приговоров, которые только что вынес Международный военный трибунал в Москве.

Прочел его медленно, вглядываясь в каждую строку, не чувствуя ни торжества, ни злорадства, лишь ощущение справедливости свершившегося. Ради этого я и лез на рожон, приближая победу, вопреки сложившимся традициям и привычкам в управлении войсками.

Итак, смертная казнь через повешение. К ней были приговорены нацистские преступники высшего ранга. Среди них, Герман Геринг. Я помнил его, сидящего здесь, в бывшем министерстве пропаганды.

А потом я увидел его в кинохронике процесса, грузного, бледного, с презрительно подобранными губами. Он корчил из себя нераскаявшегося нациста, когда уже не было ни Третьего рейха, ни его бесноватого фюрера. Борова приговорили к виселице. Заслуженно.

Как и Иоахима Риббентропа, дипломатического манекена, купившего Европу за обещания, которых никто никогда не собирался выполнять. Это он подписывал пакты, в итоге принесшие смерть миллионам.

Поплатился и Вильгельм Кейтель. Оловянный солдафон, всегда тершийся рядом с фюрером, всегда берущий под козырек, какие бы преступные приказы от него ни получал. Его солдаты жгли, взрывали, насиловали и убивали.

Мартин Борман, как ни пытался выкупить свою ничтожную жизнь, выдавая тайны нацистских счетов и местоположение награбленных сокровищ, из петли вывернуться не сумел. По заслугам.

Дальше шла рыбешка помельче. Кальтенбруннер, Розенберг, Франк, Фрик, Штрейхер, Саукель, Йодль, Зейсс-Инкварт. За каждым оставались пылающие города, печи в концлагерях, и трупы, трупы, трупы, трупы. Список замученных казался бесконечным.

Дальше шли имена тех, кто получил срок тюремного заключения двадцать пять лет. Среди этих «счастливчиков» оказались Рудольф Гесс, которого удалось вытащить из Британии. Вальтер Функ и Эрих Редер.

Этим, считай, повезло. Они не только избежали виселицы, но и пожизненного срока, которого не было в советском законодательстве. Надеюсь, они оправдают эту мягкость приговора честным трудом на благо советского народа.

Альберт Шпеер огреб всего двадцатник. Ну да, он ведь всего лишь архитектор нацистской империи, который строил красивые здания для мразей. Наверное, его таланты пригодятся на стройках пятилеток.

Карл Дёниц получил всего десять лет. Ну да, Редера он сменил в последний момент Адмирал, а Гитлера и вовсе уже после того, как все было кончено. И продержался в роли рейхспрезидента всего несколько недель. Короче, легко отделался.

Отдельной строкой стоял приговор Вильгельму Канарису, главе Абвера, который начал войну как враг, а закончил как союзник. И Трибунал, хоть и признал его виновным в сотрудничестве с нацистским режимом, учел смягчающие вину обстоятельства.

Хитрый Лис и тут обхитрил своих подельников, получив пятнадцать лет лишения свободы с заменой на ссылку, которую проведет в СССР под надзором органов государственной безопасности.

Ну что ж, пришел он к нам не от хорошей жизни, а потому что понял, что война проиграна, и единственный способ спастись — это перейти на сторону тех, кто победит. Он был циником, прагматиком, человеком, который видел дальше других. И это спасло его шкуру.

Остался еще Генрих Мюллер. Верховный суд постановил: «Учитывая время проведенное в заключении, состояние здоровья и отсутствие прямых доказательств личного участия в массовых убийствах, признать Генриха Мюллера виновным в пособничестве преступному режиму и приговорить к десяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовых лагерях на территории РСФСР».

Я знал, что Берия лично вмешался в этот процесс. Он видел в Мюллере не просто палача, а профессионала, который мог быть полезен в будущем, ибо тот знал методы допросов, структуру гестапо, всю подноготную нацистской полицейской машины.

Уверен, что ни в каких лагерях он сидеть не будет, а станет кем-то вроде консультанта, тем более ценного, что на свободе оставались еще тысячи нацистских преступников, разбежавшихся по всему миру, которых еще ловить и ловить.

Берлин, гостиница «Централь», номер Штольца. 13 марта 1942 года.

Штольц сидел за маленьким столиком, глядя на закрытую дверь. Он ждал уже час. Пауль сказал, что новый сотрудник придет сегодня вечером, но не назвал его настоящего имени. Оперативник знал только одно, что это будет важная встреча.

Ровно в семь вечера раздался стук. Штольц поднялся, открыл. На пороге стоял невысокий плотный мужчина в очках, с аккуратным портфелем и значком Международного Красного Креста на лацкане пиджака.

— Вальтер Гринберг, — представился тот. — Швейцарское отделение Красного Креста. Надеюсь, я не опоздал.

— Проходите, — ответил произведенный за поимку Штейнера в капитаны офицер штази, пропуская его внутрь.

Закрыл дверь и прислонился к ней, глядя на гостя. Тот снял очки, и Штольц узнал лицо, которое видел только на фотографиях. Перед ним был бывший глава внешней разведки Третьего Рейха Вальтер Шелленберг.

— Я знаю, что вы думаете, — сказал тот, садясь на стул. — Вы думаете, что я не заслуживаю свободы и меня следовало повесить вместе с остальными.

— Я думаю, что вы полезный человек для нашего дела, — ответил капитан.

— Для дела, — усмехнулся Шелленберг. — Я слышал это слово от многих. Каждый раз, когда его произносили, я оказывался в опасности, но сейчас готов рискнуть.

— Вольф заинтересовался представителем Красного Креста Грибергом, — сказал Штольц. — Встреча с ним, то есть, с вами, назначена в кафе на Фридрихштрассе. Легенда та же, вы перебежчик, прежде работавший на советскую разведку, но теперь желающий перейти на другую сторону.

— Что я смогу ему предложить? — поинтересовался «швейцарец».

— Мы дадим вам информацию о перемещении некоторых грузов через западную границу, — сказал капитан. — Сведения подлинные, но не имеющие действительно важного значения. Вольф обязательно проверит их и убедится, что вы говорите правду. Это укрепит его доверие к вам.

— Хорошо, — кивнул Шелленберг. — Для начала сгодится, но чтобы войти в полное доверие, мне нужно будет давать ему такую информацию регулярно. И она должна быть ценной.

— Мы будем подавать информацию порционно, — ответил Штольц. — Сначала незначительные данные, потом более серьезные. Когда Вольф полностью поверит вам, тогда перейдем к следующей стадии операции.

Берлин, пригород Карлхорст, учебный центр КОЕ. 14 марта 1942 года.

Машина остановилась у трехэтажного здания, которое раньше принадлежало немецкой юридической фирме. Теперь здесь размещался учебный центр Комитета Освобождения Европы. Никаких вывесок, лишь номер на воротах и дежурный в штатском у входа.

Меня встретил Анджей Заборовски. Сейчас он напоминал скорее профессора в строгом гражданском костюме, при галстуке и с папкой в руках. Кивнул дежурному, протянул мне руку. Я ответил рукопожатием.

— Товарищ маршал, добро пожаловать, — сказал он. — Первое занятие уже началось. Мы ждали вас.

Я кивнул, прошел внутрь. В коридорах было тихо, пахло свежей побелкой, чувствовались вполне армейская чистота и порядок. Заборовски повел меня по лестнице на второй этаж, рассказывая по дороге:

— Сейчас идет лекция по методам конспирации. Преподаватель бывший участник польского подполья, воевал с тридцать девятого. Группа состоит из двадцати человек. В ее состав входят французы, итальянцы, греки. Это наш первый набор.

— На каком же языке он ведет занятия в столь разнородной группе?

— На всех трех. Пан Ступальский полиглот.

Мы подошли к двери. Заборовски приоткрыл ее, и не входя, я заглянул внутрь. Увидел большую комнату, мужчин и женщин, склонившихся над партами. У доски стоял пожилой мужчина в очках, набрасывая какую-то схему.

— Мы даем основы, — пояснил Заборовски, когда я снова затворил дверь. — Легенды, явки, шифры, методы передачи информации. На следующей неделе начнется практика на местности.

— Кто эти люди?

— В основном — бывшие участники Сопротивления. Те, кто уже имеет опыт подпольной работы, но есть и новички. Их рекомендовали партийные ячейки на местах.

В это время раздался обыкновенный школьный звонок. И я вошел в класс. Слушатели дружно поднялись. Я поздоровался, пожал руку преподавателю и попросил его учащихся сесть. Они, несмотря на перемену, вернулись на места.

Лектор, тоже имевший профессорский облик, по-военному четко доложил мне по-русски, о чем его сегодняшняя лекция. Я его с интересом выслушал и поблагодарил. Потом Заборовски познакомил меня с несколькими курсантами.

Молодой француз Жан рассказал, что воевал в Сопротивлении, потом когда немцы ушли, а у власти все равно остались те, кто им прислуживал, он решил продолжать бороться. Партийная ячейка помогла ему перебраться в ГДР.

Другой слушатель, Джованни, по национальности итальянец, тоже бывший партизан, был недоволен, что после свержения Муссолини, к власти пришли прозападные политики. После обучения, он хотел вернуться на родину, чтобы продолжать борьбу.

Их соученица, гречанка Мария, отец которой был убит фашистами во время оккупации, хотела стать учительницей, чтобы рассказывать детям о Ленине и Сталине, но теперь ей самой пришлось сесть за парту, чтобы приблизить коммунизм, при котором это станет возможно.

— Спасибо, товарищи, — заговорил я, а Ступальский принялся переводить. — Немецкий и итальянский фашизм повержены, но их тайные и явные пособники все еще находятся у власти в ваших странах. Наша задача совместными усилиями освободить их от недобитков.

— Мы верим, что коммунизм победит во всем мире, — ответила за всех гречанка. — Мы хотим, чтобы, если не мы, то наши дети и внуки дети жили в свободном мире. Спасибо, товарищ маршал Советского Союза, что дали нам возможность вернуться к борьбе.

Остальные принялись аплодировать, а Мария осмелилась поцеловать меня в щеку. Я понимал, что легкой судьбы у этих замечательных ребят и девчат не будет, потому что вместо одной отрубленной головы черно-коричневой гидры, стремительно отрастали новые.

Берлин, кафе «Элефант» на Фридрихштрассе. 15 марта 1942 года.

Вольф сидел в углу за столиком, прикрывшись газетой. Он выбрал место так, чтобы видеть вход, но оставаться незаметным. Перед ним стояла чашка остывшего кофе, которую он едва пригубил. Его внимание было приковано к двери.

Ровно в полдень в кафе вошел человек, встречи с которым он ждал. Вошедший был в костюме «сотрудника Красного Креста», с портфелем в руках и очками на носу. Оглядел зал с видом человека, который ищет приятеля, и направился к столику, где уже сидел Вольф.

— Вальтер Гринберг? — спросил он, откладывая газету.

— Да, — ответил Шелленберг, садясь за столик. — А вы доктор Вольф?

— Верно. Мне сказали, что вы хотите предложить мне нечто ценное.

— Я предлагаю вам сотрудничество, — сказал «Гринберг», кладя портфель на колени. — В настоящее время я работаю на противоположную сторону, и знаю, как получить важнейшую информацию.

— Почему я должен верить вам? — спросил его собеседник. — Вы работали на одних, потом на других, теперь хотите работать на нас? Не слишком ли много переходов даже для такого человека, как вы?

— Потому что я знаю, что вы ищете, — ответил Шелленберг спокойно. — Вы ищете ученых, которых можно вывезти на Запад, а мне известно, кто они и где находятся. Я могу помочь вам в этом.

— А что вы хотите взамен?

— Новую жизнь в Западной Европе. Документы, деньги, безопасность. Не хочу больше прятаться.

Вольф молчал несколько секунд, изучая собеседника. Потом спросил:

— Что вы можете дать мне прямо сейчас?

Шелленберг открыл портфель, вынул лист бумаги.

— Здесь — список грузов, которые будут переправлены через западную границу в ближайшие дни. Проверьте эту информацию, и вы убедитесь в моей искренности.

Вольф взял лист, пробежал глазами, затем спрятал во внутренний карман.

— Проверю. Если информация окажется верной, я свяжусь с вами. А пока — не делайте ничего, что могло бы меня насторожить.

— И запомните, господин Гринберг, если вы попробуйте сыграть против меня, вы об этом… — произнес британский агент и осекся, стремительно обернувшись к двери.