Подтверждение пришло в тот же день, когда я уже собирался покинуть штаб. Вошел Грибник, и по его лицу я понял, что новости не из приятных. Бросив маршальскую фуражку на столешницу, я знаком велел начальнику особого оперативного отдела садиться.

— Товарищ маршал, получена шифровка из Берна. Наш человек в швейцарской резидентуре сообщает, что американцы готовили не только воздушную провокацию. Одновременно с налетом они запланировали высадку диверсионной группы на побережье.

— Где именно?

— В районе Вольгаста. Вероятно, перед ними была поставлена задача проникнуть в Пенемюнде и изрядно напакостить.

— Налет мы сорвали, значит ли это, что высадка диверсантов отменена?

— Я бы не стал на это рассчитывать, товарищ командующий, — сказал старший майор госбезопасности. — Скорее всего, они лишь изменили сроки. Стоит ожидать их в ближайшее время.

— Усильте охрану Пенемюнде, — сказал я. — И организуйте прочесывание прибрежной зоны. Всех посторонних и подозрительных немедленно задерживайте.

— Есть, товарищ маршал, — ответил Грибник и добавил: — Собственно, я уже отправил группу захвата в Вольгаст.

Ясно, американцы готовили две операции одновременно, попытку прощупать нашу ПВО с воздуха и устроить диверсию на земле. Если бы они сработали синхронно, последствия могли быть серьезными. И если диверсанты уже в прибрежной зоне, нельзя позволить им уйти.

Через два часа дежурный по ООО доложил, что перехвачена зашифрованная радиограмма из Стокгольма. Таким шифром пользовалась шведская резидентура американцев. Из текста было ясно, что ЦРУ отзывает своих агентов, потому что «операция провалилась».

Однако это еще не означало, что диверсанты ушли. Теперь нужно было найти их в прибрежной зоне, прежде чем они попытаются покинуть страну. Все дороги на запад были перекрыты. Патрули прочесывают населенные пункты, хотя вряд ли диверсанты сунутся туда.

Берлин. 7 марта 1942 года.

Ответ пришел на следующий день. Пауль передал ему конверт в условленном месте — на этот раз в камере хранения на вокзале Bahnhof Zoo. Штольц вскрыл его, прочитал записку, написанную по-немецки, уже знакомым ему почерком:

«Штейнер — связной между группой ученых и швейцарским представительством. Через него идет координация вывоза. Ваша задача, установить, кто именно из сотрудников швейцарского представительства контактирует с ним. Наблюдение за виллой продолжать. Если увидите Штейнера с кем-то из дипломатов, сообщите немедленно через Пауля».

Обер-лейтенант сжег записку. Теперь он знал, что его задача не просто следить за бывшим сослуживцем, а понять, кто из швейцарских дипломатов участвует в этой операции. Это было сложнее. Дипломаты имели иммунитет, и приближаться к ним без риска было нельзя.

Он вернулся к вилле и через час увидел Штейнера, но не одного, а человеком, которого раньше не встречал. Это был невысокий, плотный мужчина в темном пальто и котелке. Оба вышли из виллы вместе, сели в машину и поехали в Берлин. Штольц последовал за ними.

Машина остановилась у швейцарского представительства на бульваре Унтер-ден-Линден. Бывший капитан вермахта и его спутник вошли внутрь. Через час вышел только Штейнер. В автомобиль он не сел, а направился в сторону Фридрихштрассе.

Оперативник последовал за ним. Бывший сослуживец прошел несколько кварталов, зашел в кафе. Зайти следом Штольц не мог, но Штейнер сел неподалеку от окна и было видно, что он заказал кофе, достал газету и стал читать.

Обер-лейтенант заметил, что увлеченный чтением, бывший капитан вермахта все же время от времени поглядывает на часы. Через полчаса в кафе вошел еще один человек — высокий, седой, в сером пальто. Он подсел за столик к Штейнеру.

Штольц видел, как они обменялись несколькими фразами, затем седой передал ему небольшой конверт, вышел и сразу сел в «Паккард», припаркованный у кромки тротуара. Следить за этим автомобилем не было смысла, на нем были швейцарские номера.

Оперативник запомнил лицо седого и тот же вечер он передал Паулю подробное описание обоих мужчин, с которыми встречался в этот день его бывший сослуживец. Вскоре пришел ответ:

«Плотный — это сотрудник швейцарского посольства, атташе по культурным вопросам, доктор Бернхард Шмидт. Вероятно, он координатор. Седой личность более интересная, это барон Карл фон Аттингхаузен. Если снова появится рядом со Штейнером, следите за ним, но не приближайтесь».

Штольц понял, что теперь он вышел на ключевое звено в цепи вывоза из ГДР ведущих ученых, прежде сотрудничавших с нацистами, а именно швейцарского дипломата, который организует этот вывоз, и его высокопоставленного покровителя.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 8 марта 1942 года.

Утро 8 марта началось в штабе ОКС с непонятного оживления. Офицеры, обычно сосредоточенные на картах и сводках, сегодня то и дело поглядывали на часы. Хотел было устроить им выволочку, но увидел адъютанта, нагруженного тюльпанами и коробками конфет.

— Это как понимать, Трофимов? — спросил я, глядя на его приготовления.

— Товарищ маршал, так сегодня же женский день, — напомнил он с радостной улыбкой, которую я редко видел на его лице. — Надо поздравить наших женщин.

Я усмехнулся. За всеми своими многочисленными делами я совершенно забыл о празднике. Трофимов был прав — в штабе работали женщины, которые несли службу наравне с мужчинами, и сегодня был их день.

— Хорошо, — сказал я. — Что у вас запланировано?

— Мы собрали небольшие подарки. Сейчас разнесем по отделам…

Я задумался на секунду и решил пройтись по штабу сам. В приемной работала Зинаида Петровна, та самая Зиночка, что предложила использовать поливальные машины после парада немецких военнопленных в Минске. Она печатала на машинке, когда я вошел.

— С праздником вас, Зинаида Петровна, — сказал я, протягивая ей букет тюльпанов, а лейтенант — конфеты. — Спасибо за вашу работу. Без вас мне было бы гораздо труднее.

Она улыбнулась, чуть смутившись.

— Спасибо, товарищ маршал. Не ожидала.

— Я и сам не ожидал от себя, — ответил я.

В шифровальном отделе я подошел к Екатерине Ивановне, пожилой женщине с седыми волосами, которая, как говорили, еще в Гражданскую войну служила связной в самарском подполье. Ей я тоже подарил цветы, а Трофимов — коробку конфет.

— Это вам, Екатерина Ивановна. С Международным женским днем! Спасибо, за вашу верность делу.

Она улыбнулась, принимая подарки.

— Спасибо, товарищ маршал, — проговорила Екатерина Ивановна. — Жаль, что не все наши девчата дожили до первого после Победы женского праздника.

Обойдя отделы, я вернулся в кабинет. Трофимов уже накрыл стол в комнате отдыха. Все было скромно, чай, печенье, конфеты, бутерброды. В обеденный перерыв за ним собрались женщины, служившие в штабе, я, Маландин, Грибник и еще несколько офицеров.

— Товарищ маршал, — спросила одна из молодых машинисток, — а как вы считаете, войны больше не будет?

— Не знаю, — честно ответил я. — Могу сказать только одно, войны в прежнем виде ожидать не стоит… Давайте сегодня не будем говорить о ней. С праздником вас, дорогие товарищи женщины!

Вольгаст. Ночь с 8 на 9 марта 1942 года.

Ночь выдалась на редкость темной. Низкие облака закрывали луну, и лишь редкие огоньки рыбацких судов мерцали на рейде Вольгаста. Порт, расположенный у впадения реки Пене в Балтийское море, жил своей обычной жизнью.

Если информация, полученная через швейцарскую резидентуру, была верной, то диверсанты должны были находиться где-то здесь, в районе старого причала, возле сараев, где сохли рыбацкие баркасы.

Группа захвата из двадцати человек, которую возглавлял недавно произведенный в капитаны Белов, когда-то взявший Канариса и Мюллера, засела в засаде, пристально всматриваясь и вслушиваясь в окружающее пространство.

Пока вокруг не было ни души. Выл морской ветер, шумели волны, набегающие на близкий берег. В такой обстановке не расслышишь негромкие голоса и осторожные шаги. Расчет был только на то, что и прошмыгнуть мимо засады диверсантам не удастся.

— Всем внимание, — передал капитан по цепочке. — Разбиваемся по парам. Обыскать все сараи. Без крайней необходимости в перестрелку не вступать.

Бойцы стали стягиваться к лодочным сараям. Белов с напарником, старшиной Семеновым, двинулся к тому из них, что находился ближе всего к берегу. Автоматы держали наготове, но фонари не зажигали. Незачем себя демаскировать.

Как ни странно, дверь в сарай была приоткрыта, внутри тихо. Капитан жестом приказал Семенову остаться снаружи, а сам скользнул в сарай. Здесь пахло сухим деревом и рыбой. Настороженный слух Белова уловил слабый шорох.

— Если хочешь жить, молчи, — тихо сказал Белов по-немецки, наводя автомат. — Руки за голову.

В слабом свете подступающего утра из темноты показалась фигура. Мужчина в обычной рыбацкой одежде, с рюкзаком за спиной. Он поднял руки, но в его правой руке что-то блеснуло. Капитан не стал ждать.

Одним прыжком сократил расстояние на три шага вперед, и ударом приклада в солнечное сплетение уложил неизвестного на пол. Нож выскользнул у диверсанта из руки. Белов зажег фонарик, осветил бородатое лицо чужака. Тот еле дышал, не в силах выдавить ни слова.

— Семенов, ко мне! — шепотом крикнул капитан, надевая на задержанного наручники.

Старшина ворвался в сарай. Подсвечивая себе путь потайным фонарем, быстро обыскал помещение. Отыскал еще два рюкзака. Расшнуровал один и сразу же обнаружил ящик с динамитом и детонаторами.

— Где остальные? — спросил Белов у задержанного.

Тот помотал головой.

— Ты не понял, фриц, — сказал капитан. — Если хоть один из них выстрелит, я прикажу сжечь вас всех вместе с сараями.

— Третий сарай справа, — нехотя отозвался бородач. — Руди, Ганс и Кнут целы, а Рихарду проломило башку при высадке. Зажало между пирсом и катером, когда он свалился за борт.

— Семенов! — все также негромко окликнул старшину Белов. — Третий сарай справа. Только один не суйся, свистни ребят.

— Есть, товарищ капитан!

Через полчаса все пятеро диверсантов были задержаны. Сопротивляться они и не думали. Трое действительно были целехоньки, а четвертый дышал на ладан. Его отправили в военный госпиталь. Остальных — в комендатуру Вольгаста.

Берлин. 9 марта 1942 года.

Штольц продолжал наблюдение за виллой. Часы тянулись однообразно. Обер-лейтенант сидел в машине, делал вид, что читает газету, или прогуливался на опушке леса, стараясь не привлекать внимания и не терять дому из виду.

И был вознагражден, к вечеру к вилле подъехал автомобиль с дипломатическими номерами Швейцарии — тот самый «Паккард», который он видел у кафе. Из машины вышел барон фон Аттингхаузен. Вошел в дом без стука, пробыл там около получаса.

Оперативник дождался, когда тот выйдет и сядет в свой «Паккард» и отправился следом. Машина барона остановилась у отеля «Адлон» на Унтер-ден-Линден. Барон выбрался, передал ключи от «Паккарда» швейцару и направился в ресторан.

Штольц не рискнул войти внутрь. Он не был одет для ресторана в знаменитой гостинице. Пришлось сидеть в своем «Фольксвагене». И вот фон Аттингхаузен опять появился на улице. В «Паккард» садиться не стал. Взял таксомотор.

Это было уже интересно. Едва такси с бароном тронулось, обер-лейтенант рванул вслед. «Опель-капитан» двинулся в сторону городской окраины. Штольцу пришлось максимально сосредоточиться, чтобы не потерять его из виду.

Примерно через полчаса такси остановилось в Карлхорсте, одном из предместий Берлина. Швейцарец выбрался из салона и направился к неприметному дому, ни одно окно которого не светилось. Оперативник не выдержал и пошел следом.

Дом, куда направился фон Аттингхаузен, мало подходил для иностранного аристократа. Выходит, его там ждали чрезвычайно важные дела. Штольц понимал, что нарушает приказ не приближаться к швейцарцу, но ему захотелось получить настоящие сведения.

Сколько можно сообщать Кравцову однообразные донесения о встречах Штейнера с разными подозрительными типами⁈ Он же не рядовой сотрудник группы наружного наблюдения, а кадровый офицер контрразведки.

Барон постучал набалдашником трости в обшарпанную дверь. Прошло несколько томительных минут, прежде, чем она отворилась. В сумерках да еще издалека Штольц не мог толком разглядеть лица отворившего, но в загородной тишине он услышал голос, сказавший:

— Давненько мы с вами не виделись, господин барон.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 9 марта 1942 года.

В кабинете было дымно. Я сидел во главе длинного стола, покрытого зеленым сукном. Слева курил Маландин, справа — Грибник, который, как всегда, держался чуть в тени, но без его участия не обходилось ни одно серьезное совещание.

Напротив меня, на другом конце стола, расположился Анджей Заборовски. Тот самый польский сержант-коммунист, который помог моему начальнику особого оперативного отдела предотвратить попытку польских националистов сорвать сдачу немцев в Варшаве.

С того недавнего времени, он успел доставить в Москву Канариса и Мюллера и был привлечен к работе Польского антифашистского комитета. Теперь вот его направили к нам, для участия в создании Комитета Освобождения Европы.

Я понимал, что здесь не обошлось без прямого указания вождя. И, надо сказать, что обрадовался этому решению. Мне как раз нужно было немного разгрузить Грибника в плане взаимодействия с дипломатами и службой внешней разведки.

— Товарищи, — начал я, обводя взглядом присутствующих. — Вопрос, который мы сегодня обсуждаем, не имеет прямого отношения к нашим прямым обязанностям, но решать его мы, тем не менее, должны.

Я взял лист бумаги, испещренный моими заметками.

— «Комитет Освобождения Европы» постепенно обретает зримые очертания. Скоро в Берлине соберется съезд всех коммунистических и социалистических сил на этом континенте, где будут обсуждаться чисто политические аспекты. Нам же предстоит решать задачи сугубо практические. Иными словами, мы должны обеспечить работу КОЕ, без использования военной силы. Мы не можем посылать войска в Западную Европу, но должны поддерживать тех, кто готов бороться за наши общие идеалы.

Заборовски попросил слова. Я кивнул.

— Товарищ маршал, я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал поляк. — Варшава была освобождена не только советскими танками, но и при участии польского подполья, хотя и политически неоднородного. Как бы то ни было, но без оружия, денег, листовок и связи нам бы не удалось ничего сделать.

— Именно об этом я и хочу поговорить, — ответил я. — Мы должны создать систему, которая позволит нам поддерживать наших товарищей на Западе. Не напрямую, а через нейтральные страны, подставные фирмы и дипломатические каналы. Часть работы уже проделана. Верно, товарищ Грибник?

— Да, товарищ маршал, — откликнулся тот. — Мы уже готовы передавать литературу по нашим каналам в Швейцарию и Швецию. Теперь дело за самой литературой, ведь она должна быть на языках, понятных в этих и других странах.

— Литература будет, — сказал я. — Ваша задача не допустить утечки информации. Разумеется, Запад рано или поздно узнает о наших планах, но это должно произойти не раньше, чем КОЕ обретет влияние.

— Полагаю, нужно передавать товарищам в Западной Европе наш опыт подпольной работы.

— Да, товарищ Заборовски, — сказал я, разворачивая карту Европы на столе. — Товарищи Маландин и Грибник уже это слышали, поэтому повторяю для вас… Итак, во-первых, мы создаем сеть нелегальных каналов через Швейцарию и Швецию. Во-вторых, открываем учебный центр в предместье Берлина для подготовки кадров. В-третьих, используем дипломатический иммунитет для безопасной пересылки инструкций и денег. В-четвертых, организуем доставку более габаритных грузов по воздуху, сбрасывая их на парашютах в труднодоступных районах.

— Можно использовать опыт бывших партизан, участников Сопротивления, — сказал поляк, когда я закончил. — Да и их самих, потому что они знают местность, язык и обычаи.

— Верно, товарищ Анджей, — ответил я. — Вот вы и займетесь налаживанием таких связей.

— Служу делу Маркса, Ленина, Сталина, — откликнулся тот.

— В принципе, нужно либо восстанавливать, либо создавать заново коммунистическое подполье в Западной Европе, — сказал старший майор государственной безопасности. — Думаю, имеет смысл в организации двух структур КОЕ — легальной и нелегальной.

— Совершенно верно, товарищ Грибник, — одобрил я. — Легальная структура будет действовать в открытую, через деятелей науки и искусства, общества дружбы между социалистическими и капиталистическими странами, студенческий обмен и туризм. Если какие-то газеты и журналы лево-либерального направления можно будет издавать, мы должны их издавать. Что же касается нелегальной структуры Комитета то этот вопрос необходимо глубоко и тщательно проработать.

Карлхорст. 9 марта 1942 года.

Штольц замер у стены, вжавшись в темноту. Голос, произнесший эти слова, был женским. Низкий, с легкой хрипотцой — такой бывает у курящих и не слишком молодых фрау. Неужто у барона здесь рандеву?

Женщина пропустила фон Аттингхаузена в дом и захлопнула дверь. Обер-лейтенант набрался смелости, бесшумно подобрался к окну, что было рядом. Подергал за раму. Удача! Створка окна чуть приоткрылась. В это время в комнате за ним вспыхнул свет.

Оперативник отпрянул, но все же не настолько, чтобы не слышать и не видеть, что происходит в комнате. Благо, штора была задернута неплотно, и через щель он мог видеть часть комнаты и слышать о чем говорят.

Горела настольная лампа. Женщина стояла спиной к окну. Штольц видел ее темные с проседью волосы, собранные в узел, и руку, держащую сигарету. Барон сидел чуть сбоку, положив трость на колени. Пальто он не снял, следовательно, задерживаться не собирался.

— Да, фрау Берг, давненько мы не виделись, — произнес фон Аттингхаузен, — но сейчас нам не до сентиментальных воспоминаний. Дело не ждет.

— Я знаю, — ответила та. — Гейзенберг готов к переезду. Дибнер тоже. Я жду только сигнала от вас и… денег.

— Завтра, — сказал барон. — В три часа ночи сюда подъедет автомобиль. Аванс вы получите сейчас, остальное — после того, как эти господа обретут свободу.

— Кто вывезет их из Берлина?

— Штейнер.

— Хорошо. — Женщина потушила сигарету. — Тогда жду. Я все подготовлю.

Барон вынул из кармана пачку купюр, положил ее на стол перед фрау Берг, поднялся, взял трость.

— Неужели ты мне больше ничего не скажешь, Карл? — томным голосом произнесла женщина. — После стольких лет разлуки…

— Прощай, Марта.

Он вышел через ту же дверь, не заметив оперативника, который присел под окном, стараясь слиться со стеной, но фон Аттингхаузен не оборачивался. Он сел в такси, которое его поджидало, и уехал.

Фрау Берг подошла к окну и распахнула штору. Штольц, который собирался подняться, едва успел отпрянуть. Надо было украдкой пробраться вдоль стены и сделав большой крюк, вернуться к машине, но он замер, услышав, как брошенная графская любовница произнесла:

— Вы слышали?.. Завтра в три часа ночи.