Я поднял бровь.

— Какое?

— Среди троих пленных, которых взяли на заставе, один оказался британским подданным. Причем, одетом в советское обмундирование, но при обыске у него нашли удостоверение личности на имя Томаса Уайта, корреспондента газеты «Таймс».

— Как он оказался в группе диверсантов?

— По его словам, он должен был засвидетельствовать «советскую агрессию». Он должен был сделать снимки и написать репортаж о том, как «советские войска атакуют польскую территорию».

Британский журналист среди диверсантов, одетых в советскую форму, готовящих нападение на польскую заставу. Если это станет известно, вся западная антисоветская пропаганда, утверждающая, что СССР навязывает свою волю другим странам, протухнет.

Никто не поверит в «советскую агрессию», если окажется, что британцы сами подстроили эту провокацию. Так что надо раскрутить этого корреспондента на полную, чтобы пел, как соловей.

— Где сейчас этот Томас Уайт?

— Там же, где и остальные, в приграничном городке Даммфорштадте.

— Доставьте всех троих пленных в Берлин, — сказал я. — Они послужат живыми свидетелями того, что британцы готовили провокацию. Мы используем их на пресс-конференции. Особенно — англичанина.

— Свяжусь с польскими товарищами, пусть переведут пленных в нашу комендатуру, а потом мы их посадим в самолет и доставим сюда.

— И немедленно! Завтра, в двенадцать, чтобы были здесь. Я хочу, чтобы все корреспонденты, какие есть в Берлине, зафиксировали их показания, сделав их достоянием общественности.

Грибник кивнул.

— Будет сделано, товарищ маршал.

Мюнхен. 12 февраля 1942 года.

Штольц вышел из кафе. На улице было ветрено, снег кружился в свете редких фонарей. Он сунул руки в карманы пальто, нащупав конверт. Не оглядываясь, двинулся в сторону вокзала, но перед этим сделал небольшой крюк.

Прошел через подворотню, задержался у витрины магазина, потом заглянул в табачную лавку и купил пачку сигарет. Выходя, мельком глянул на противоположную сторону улицы. И сразу увидел «хвоста».

Тот самый паренек, которого он приметил еще вчера, стоял у газетного киоска и делал вид, что читает «Мюнхенер Цайтунг». Оперативник усмехнулся про себя. Приставленный «хвост» вел себя не слишком профессионально.

— Мальчишка, — пробормотал бывший обер-лейтенант Абвера, а ныне штази. — Ну-ну.

Он свернул за угол и неожиданно нырнул в парадную, прижавшись спиной к стене. Через несколько секунд мимо пробежал юный шпик, растерянно оглядываясь. Проворонил. Что он будет теперь докладывать своим хозяевам?

Подождав еще с полминуты, Штольц тихо вышел с другой стороны дома, проскользнул через двор и, оказавшись на параллельной улице, поймал таксомотор. Забравшись в теплый, пропахший табаком салон, он сказал водителю:

— На вокзал Мюнхен-Пазинг. Побыстрее.

Такси тронулось. Оперативник посмотрел назад — «хвоста» не было. Вынул из конверта ключ и адрес. Адрес был написан на фирменном бланке какой-то типографии. Случайность или типография имеет отношение к Крюгеру и к тем, на кого тот работает? Надо разобраться.

Улица Розенхаймер-штрассе, дом 14, квартира 8. Район не бедный, но и не престижный. Скорее всего — очередная конспиративная квартира. Ладно, не имеет значения пока. Главное, выйти в итоге на заказчика.

На вокзале было многолюдно. Штольц прошел к камерам хранения, нашел ячейку 147, открыл ее ключом. Внутри стоял уже знакомый ему ящик с красной диагональной полосой и буквами «RK». В первый раз, снимая отпечатки, обер-лейтенант не придавал значения весу.

Теперь бывший сотрудник Абвера приподнял его, оценивая вес. Около двадцати килограммов. Вытащил, поставил на тележку и направился к выходу. Вокруг сновали пассажиры, носильщики, советские военнослужащие.

Никто не обратил внимания на Штольца. Ну кроме его же сослуживцев из группы наружного наблюдения, которые присматривали за камерой хранения, но виду, разумеется, не подавали. На улице оперативник поймал еще одно такси.

— Розенхаймер-штрассе, четырнадцать, — сказал он водителю.

Тот открыл багажник, с неодобрением поглядывая на ящик. Машина тронулась. Штольц сидел на заднем сиденье, глядя в окно и прислушиваясь к гулу мотора. Где-то сзади, на почтительном расстоянии, за ними следовала машина Вебера.

Дом на Розенхаймер-штрассе оказался старым, с облупившимся фасадом и высокой парадной дверью. Обер-лейтенант втащил ящик на третий этаж, поставил его у двери с облупившейся номерной табличкой и позвонил.

Дверь открыла пожилая женщина в темном платье. Посмотрела на незнакомца с подозрением. Оперативник же скорее удивился, он был уверен, что его встретит мужчина. Может ошибся номером? Да нет, на табличке явственно просматривалась восьмерка.

— Вы к кому? — неприязненно осведомилась старуха.

— Я могу видеть господина Майера? — спросил, наконец, Штольц.

— Господин Майер скончался, — ответила женщина. — Панихида в среду.

— Тогда я оставлю это здесь, — сказал обер-лейтенант, переставляя ящик через порог. — Передайте его семье.

Женщина кивнула и захлопнула дверь. Штольц развернулся и спустился вниз. На улице он закурил, прошел до угла и только там позволил себе выдохнуть. Первое задание Крюгера было выполнено. Ящик передан. Осталось лишь получить деньги и следующее задание.

Обер-лейтенант понимал, что за ним следят — теперь уже не пацан, а профессионалы, но это его нисколько не беспокоило. Можно было не сомневаться в прикрытии Вебера и его сотрудников. Через час, в маленьком баре к нему подсел напарник.

— Ящик я отвез, — сказал ему Штольц.

— Мы видели, — ответил тот. — Его уже вывезли из восьмой квартиры. Мои ребята ведут. Теперь остается ждать.

— Ждать чего?

— Когда они выйдут на связь с тобой. Ведь Крюгер обещал тебе деньги. Он, наверняка, даст о себе знать.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии. 13 февраля 1942 года.

— Товарищ маршал, пленные доставлены, — доложил Грибник, войдя в мой кабинет.

— Все трое?

— Все. Польские товарищи передали их в нашу комендатуру вчера вечером. Самолет приземлился в Темпельхофе в семь утра. Сейчас они в подвале штаба под усиленной охраной.

— Англичанин в порядке?

— Сначала хорохорился, теперь замкнулся в себе.

— То есть, ничего не говорит?

— Молчит, но это ненадолго. Мы дали ему время на размышления. Он в отдельной камере. Двое других — украинцы — уже начали говорить. Утверждают, что оба прошли подготовку в «Цеппелине», получили приказ от «Доктора». Они подтверждают, что Уайт должен был находится на месте нападения и все фиксировать.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть посидят до завтра. Утром я хочу видеть их на пресс-конференции.

— С ними работают переводчики и следователи, — сказал Грибник. — К завтрашнему дню у нас будут их письменные показания.

— Язык, на котором они будут говорить, не важен, — сказал я. — Важно, чтобы западные корреспонденты зафиксировали их слова. Пусть переводят синхронно. Я хочу, чтобы мир увидел британского журналиста в советской форме и понял, кто на самом деле готовил эту провокацию.

— Что с двумя другими?

— Допросить подробно, но без пристрастия. Нам нужна информация о «Докторе». Если он уже ушел, значит, может попытаться снова проникнуть на нашу территорию.

— Есть, товарищ маршал.

Грибник вышел. Я подошел к окну, глядя на заснеженный Берлин. Уайт был не просто пленный. Это был ключ к разоблачению британской провокации. Завтра мир увидит его лицо, и британская пропаганда потеряет свой главный козырь.

Берлин. Подвал ООО при штабе ОКС. 13 февраля 1942 года.

В подвале штаба, в сухой и ярко освещенной камере, сидел Томас Уайт. Дверь камеры открылась. Вошли двое. Следователь в форме капитана госбезопасности и переводчик в штатском. Следователь сел напротив, положил на стол папку с документами.

— Гражданин Уайт, — сказал капитан. — Вы были задержаны на польской территории в составе вооруженной группы, переодетой в форму Красной Армии. При вас найдено удостоверение корреспондента газеты «Таймс». Ваши соучастники дали показания, что вы знали о целях операции и должны были засвидетельствовать нападение.

Переводчик перевел. Уайт молчал. Следователь открыл папку, вынул фотографию, на которой был изображен журналист в шинели, шапке ушанке, позирующий с автоматом ППШ. Положил на стол.

— Это вы. На польской территории. В обмундировании сержанта вооруженных сил СССР, с оружием в руках, в составе диверсионной группы.

Репортер вздрогнул, но опять промолчал.

— Вы будете отвечать на вопросы или мне придется продолжить без вас? — спросил следователь.

Уайт поднял голову, но не издал ни звука.

— Кто вас завербовал? — спросил капитан госбезопасности.

Британец остался нем, как рыба.

— Кто дал вам задание?

Тишина.

— Кто должен был встретить вас после операции?

Уайт закрыл глаза. Потом сказал тихо, почти беззвучно:

— Я не знаю имен. Я работал с человеком по кличке «Доктор».

— Где вы с ним встречались?

— В Цюрихе. В кафе. Он дал мне инструкции и деньги.

Следователь записал.

— Как вы связаны с британской разведкой?

— Никак не связан. Я просто журналист. Мне заплатили за материал.

— Вам заплатили за фальшивый материал, — сказал следователь. — За провокацию. Вы это знали?

Британец покачал головой. Следователь закрыл папку, сказал:

— Вы дадите показания на пресс-конференции. Завтра, после полудня.

— Что будет со мной после нее?

— Это зависит от того, насколько искренними будут ваши показания.

Следователь поднялся и вышел. Переводчик — следом. Уайт остался один. Он сидел неподвижно, глядя на пустой стул напротив. Он понимал, что его жизнь теперь зависит только от него самого, но не знал, как ему выйти из этой ситуации с наименьшими потерями.

Берлин. Здание бывшего Министерства пропаганды. 14 февраля 1942 года.

В зал бывшего Министерства пропаганды на Вильгельмштрассе я вошел ровно в полдень. Следом за мною шел начальник особого оперативного отдела, переводчик и несколько офицеров штаба. В зале было душно. В него набилось больше ста человек.

Воздух уже пропитался табачным дымом и запахом одеколона. Корреспонденты сидели на деревянных стульях, расставленных рядами, многие стояли в проходах, прислонившись к стенам. Фотографы и кинохроникеры топтались у трибуны, готовые начать в любой момент.

В первом ряду, как мне доложил Грибник, сидел Уолтер Даррант из «Нью-Йорк Таймс» — высокий, сухой, с блокнотом в руке. Рядом с ним расположился Джон Смит из «Дейли Геральд», низкий, плотный, краснолицый, дымящий трубкой.

Дальше разместились представители шведской газеты «Свенска Дагбладет», швейцарской «Нойе Цюрхер Цайтунг», французской «Фигаро», итальянской «Коррьере делла Сера», немецкой «Нойе Дойчланд», чехословацкой «Руде право» и польской «Трибуна люду».

Были представлены на пресс-конференции и советские журналисты. Мартын Мержанов из «Правды», Цезарь Солодарь из газеты «За храбрость», Александр Бек, Николай Денисов из «Красной звезды», Рафаил Мазелев и Марк Редькин — фотокорреспонденты ТАСС.

— Господа и товарищи, — начал я, — мы пригласил вас сегодня, чтобы сообщить нечто важное. — Я выдержал паузу. В зале было тихо — только слышно, как где-то на улице гудит трамвай. — Несколько дней назад на польско-немецкой границе была предотвращена провокация, целью которой было втянуть Польшу и Советский Союз в конфликт. Группа диверсантов, переодетых в форму Красной Армии, пыталась напасть на польский пограничный пост. Их задачей было убить польских пограничников и оставить улики, указывающие на военнослужащих СССР.

В зале начали перешептываться. Даррант поднял бровь, что-то быстро записал в блокноте. Смит выпустил клуб дыма и прищурился. Фотокорреспонденты защелкали своими фотоаппаратами. Кинооператоры зажужжали камерами.

— Если бы эта провокация удалась, — продолжал я, — она могла бы повредить дружеским отношениям между нашими странами. К счастью, эта террористическая акция была предотвращена. Диверсанты задержаны. Среди них оказался и подданный Великобритании, корреспондент газеты «Таймс» Томас Уайт.

Шум усилился. Смит даже привстал, но быстро сел обратно, услышав фамилию своего коллеги. По лицу английского репортера было отчетливо видно, что ему пришлась не по вкусу эта новость.

— Он должен был засвидетельствовать нападение якобы советских войск, и дать об этом подробный репортаж в свою газету, который, наверняка, перепечатали бы все ваши издания, господа, — добавил я.

В зале загудели. Кто-то из задних рядов крикнул: «Это правда?». Ответа, разумеется, не последовало, потому что трое пленных, являвшихся одновременно и обвиняемыми и свидетелями по этому делу, находились в соседнем помещении. Я поднял руку, успокаивая зал.

— Я даю слово свидетелям, — произнес я.

Грибник подал знак, и из боковой двери вывели двух украинцев. Они шли, опустив головы. Оба до сих пор оставались в гимнастерках Красной Армии. Оба были бледны и небриты. Их усадили за стол, и переводчик начал задавать вопросы по-украински.

Один из них, постарше, говорил сбивчиво, то и дело запинаясь. Второй отвечал односложно. Тем не менее, они рассказали, как их завербовали в Абвере, еще во время войны, как они прошли подготовку, но были до поры оставлены в покое, как «спящие» агенты.

Потом на них вышел человек, по кличке «Доктор» и велел прибыть в район Даммфорштадта для получения нового задания. Там их проинструктировали, выдали советское оружие, документы и обмундирование.

Затем ввели Уайта. Этот тоже был в обмундировании РККА, и казался еще бледнее, чем его бандеровские подельники. Увидев фото— и кинокамеры, британец попытался заслониться от объективов, но тщетно.

Фотографы защелкали затворами. Ослепительные вспышки озарили зал. Британец сел на стул, положил руки на колени, не поднимая глаз. Я кивнул переводчику, тот начал задавать вопросы по-английски.

— Ваше имя?

Репортер не сразу ответил. Он вертел головой, словно ища поддержки у журналистской братии, но коллеги его навострили перья, в ожидании сенсационных сообщений. Корреспондент «Таймс» и сам бы так поступил.

— Томас Уайт, — наконец, выдавил он из себя.

— Ваша профессия?

— Журналист.

— В каком издании вы работаете?

— В газете «Таймс».

— Ваше редакционное задание?

Повисла тишина. Уайт поднял голову и посмотрел на зал. Он видел лица журналистов, видел вспышки фотоаппаратов, и, казалось, только тогда до него до конца дошло его положение.

— В Цюрихе, — начал он, — я встретился с человеком по кличке «Доктор». Он сказал мне, что я могу получить сенсационный материал о советско-польском конфликте. Я не знал, что это провокация. Мне сказали, что я должен засвидетельствовать нападение советских войск на польский пограничный пост, чтобы мир узнал правду.

— Вы знали, что это ложь? — спросил переводчик.

Уайт замолчал на секунду. Его взгляд был пустым, а в голосе слышалась дрожь.

— Я догадывался, — сказал он, — но думал, что это часть работы… Я не знал, что меня используют.

В зале снова зашептались. Я видел лица корреспондентов — кто-то смотрел на опрашиваемого с недоверием, кто-то с сочувствием. Понятно, что западным акулам пера не хотелось верить в происходящее.

— Кто вас завербовал? — спросил переводчик Мицкевич.

— «Доктор», — ответил Уайт.

— Его настоящее имя?

Уайт покачал головой.

— Он не называл его.

— Где вы должны были встретиться после операции?

— В Белостоке. В кафе на улице Пилсудского. Нас должен был встретить человек «Доктора» и проводить к нему.

— Имя этого проводника?

— «Доктор» не назвал его имени.

Отвечая на вопросы, британец не поднимал головы. Фотографы продолжали жужжать и щелкать. И это были единственные звуки в притихшем зале. Стало ясно, что большего от британца не добиться.

— Господа и товарищи журналисты, — сказал я, — вы слышали показания свидетеля. Если у вас есть вопросы — задавайте.

Даррант из «Нью-Йорк Таймс» поднял руку.

— Господин маршал, — сказал он, — вы утверждаете, что британская разведка организовала эту провокацию. Однако мистер Уайт не назвал никаких имен. Вы не можете доказать прямую причастность правительства его величества.

— Мистер Даррант, — ответил я, — у нас есть свидетель, который сам признался в участии в диверсионной операции. У нас есть его документы. У нас есть форма, оружие, фотографии, сделанные на месте. Мы пока не утверждаем, что британское правительство причастно к этому. Мы утверждаем, что группа людей, связанных с британскими спецслужбами, готовила провокацию. И британский журналист был в этой группе.

— Это может быть инсценировкой, — настаивал Даррант.

— Я предлагаю вам осмотреть улики, — сказал я. — Все материалы будут переданы для независимого расследования. Мы ничего не скрываем.

Из заднего ряда поднялся шведский корреспондент.

— Что будет с мистером Уайтом?

— Он будет передан польским властям для дальнейшего следствия, — сказал я. — Мы не заинтересованы в его наказании, мы заинтересованы в установлении истины.

Британский репортер, оказавшийся диверсантом, до этого момента сидевший неподвижно, сгорбившись и уставившись в пол, вдруг встрепенулся. Посмотрел на меня диким взглядом, в котором мелькнула надежда.

— У меня нет больше вопросов, — сказал Даррант.

Потом вопросы стали задавать другие корреспонденты, в том числе и наши, и из братских соцстран. В общем все они касались участия британских спецслужб в этой провокации. Я кивнул старшему майору госбезопасности, чтобы он отвечал в рамках допустимого.

Наконец, вопросы иссякли. Подследственных увели.

— Спасибо за внимание, господа и товарищи, — сказал я в заключении. — Считаю, что мы дали достаточно информации для того, чтобы вы могли сделать предварительные выводы. Окончательные же будут сделаны, когда закончится следствие.

Грибник вошел в мой кабинет через час, после окончания пресс-конференции.

— Товарищ маршал, — обратился он ко мне. — Только что пришла шифровка. Человек, внешность которого совпадает с описанием «Доктора», задержан в городе Киле.

— Поздравляю, товарищ начальник особого оперативного отдела, вы выполнили свое обещание.

— Вы не поверите, Георгий Константинович, кем оказался сей господин на самом деле.