Посмотрел на тактический экран, там находилась по-прежнему данные по бойцам, затем перевёл взгляд на объёмную голографическую проекцию, висевшую над центральным постом чуть левее моей позиции. Проекция медленно поворачивалась, показывая уже проверенные тоннели станции, они были помечены зелёным, но большая часть туннелей была отмечена тёмными цветами, это были ещё не обследованные участки станции.

Разум продолжал работать параллельно, эта привычка, которая выработалась у меня во время командования. Часть меня наблюдала за происходящим на станции. Другая часть думала о другом, собирая факты в голове в поиске комбинации, которая, наконец, сойдётся.

Кто-то очень хотел заполучить архив тихо. Войти, взять, перебить всех на станции и скрыться, пока никто не понял, что именно пропало. Станция секретная, значит, спросить о пропаже будет попросту не с кого. Хороший план. Можно сказать, безупречный, если бы не одно «но». Подготовленная здесь на нас засада и ловушка попросту не стыковалась с гипотезой о неизвестном загадочном архиве, спрятанном на станции давным-давно. Ловушка предполагала, что нас ждали. Архив предполагал, что о нас не знали вовсе. Два этих факта не желали уживаться в моей голове одновременно, сколько бы я ни вертел их так и так.

Не сходилось у меня ничего. Ни единой цифры в этом уравнении.

Теперь те, кто пришёл за архивом, сидели за укреплённым постом в центральном зале станции и ждали непонятно чего. Переговоров? Нападения? Эвакуации, которая не придёт, потому что прийти ей попросту неоткуда? Решили взорвать себя вместе со станцией? Я перебирал варианты один за другим и ни один не устраивал меня.

Мне ещё предстояло выяснить, что это за архив такой и что он скрывает. Но с этим точно будут проблемы. Карстон готов был меня вызвать на дуэль из-за этого архива, и как я понимал, он не готов ничего мне рассказать о нём. Да и чёрт бы с ним, с этим архивом, для меня было куда важнее, кто за всем этим стоит на самом деле.

Если противник знал, что искать, и знал, где искать, он должен был понимать и то, что открытый штурм неизбежно поднимет тревогу задолго до того, как дверь хранилища, где они хранили этот архив, поддастся резаку. Впрочем, они решили эту проблему просто, заглушив все сигналы, исходящие со станции. Но это категорически противоречило тому, что они сами вызвали нас сюда.

Именно в этот момент Толли поднял голову от консоли.

Его взгляд был устремлён не на панель и не на меня, а куда-то в потолок рубки, почему-то именно туда мне всегда было непонятно, обычно туда смотрели все разумные, когда услышали или увидели нечто странное. Его пальцы лежали на сенсорных кнопках неподвижно, будто примёрзли к поверхности. Рот был слегка приоткрыт. На панели перед ним настойчиво мигал входящий сигнал.

Но ведь связи с флотом нет, подумалось мне. Этот факт, должен был исключать саму возможность входящего вызова.

Я уже понял, что он сейчас мне скажет, ещё до того, как он открыл рот. Потому что видел этот взгляд раньше у других операторов связи. У хорошего связиста такое выражение лица бывает только в одном случае: когда он слышит нечто, что не вписывается ни в одну из категорий, привычных ему за годы работы. И когда реальность за бортом корабля совсем не совпадает с оперативной картиной у него в голове.

Толли медленно повернулся ко мне. Посмотрел мне в глаза. В его широко раскрытых глазах я прочитал вполне ясное сообщение: «я проверил это четыре раза и всё равно не верю, но оно есть, и теперь это не моя, а ваша проблема, адмирал».

— Адмирал, — произнёс он, и голос его чуть дрогнул, — у нас снова входящий вызов. И вызывающий абонент всё тот же.

— Главный у пиратов? — уточнил у него.

— Да, — подтвердил он, коротко кивнув, будто сам был не рад собственному ответу.

— Это невозможно, — произнёс я в ответ, — Я только что видел тело их главного. Баренс подтвердил и заснял на камеру. Его тело сейчас тащат сюда вместе с ранеными. Как это может быть?..

— Тем не менее, адмирал. Сигнал идёт по той же частоте, что и предыдущие выходы на связь. Той самой, по которой они выходили на нас во время всего боя. Я трижды проверил диапазон. Потом ещё раз, отдельно, вручную, без автоматики. Сигнал стабильный. Мощность и структура данных совпадают с предыдущими вызовами до последнего байта. Кто-то на той стороне намеренно держит канал открытым и ждёт нашего ответа.

Я смотрел на Толли. Потом перевёл взгляд на тактический экран, где Баренс со своими ранеными и трофеями сейчас забирался на завал. Потом снова на Толли.

— Включай, — сказал ему быстро, взвесив все за и против. — Послушаем, что они хотят.

На центральном экране рубки возникло изображение.

Такое же зернистое, как и прежде. Та же намеренная рябь, искусственно введённая в сигнал. Те же горизонтальные полосы, перечёркивающие картинку с равномерной механической точностью, с той педантичностью, которая выдаёт хорошего техника и связиста на той стороне, разумного, который отлично знает своё дело никак не хуже Толли.

Голос зазвучал с электронным искажением, когда само отсутствие интонаций казалось намеренным решением, а не техническим ограничением. Не просто искажение голосового сигнала, а тщательно выверенная обработка, убравшая из речи всё лишнее, всё, что могло бы выдать говорящего. Так говорят разумные, которым важно, чтобы по голосу о нём не узнали ровным счётом ничего. Ни возраст. Ни происхождение. Ни то, что они чувствуют прямо сейчас.

Я посмотрел на размытый силуэт, вырисовывающийся сквозь рябь помех, и спросил, стараясь, чтобы вопрос прозвучал скорее скучающе, чем встревоженно:

— Да кто ты такой?

Не в смысле имени, его имя сейчас интересовало меня меньше всего на свете. А в смысле того, что заставляет его выходить на связь снова. После поражения. После того как все его группы были разгромлены в тоннелях. После того как его бойцы, или кто они там на самом деле, лежат сейчас на камнях, безмолвные и бесполезные для любых его дальнейших планов.

Ты вызываешь. Значит, у тебя ещё есть что предложить. Или ты думаешь что есть?

Вопрос лишь в том, что именно.

— Адмирал Мерф, — произнёс размытый силуэт в ответ, и в этом простом обращении по имени и званию прозвучало нечто похожее на официальную вежливость, совершенно неуместную в данных обстоятельствах.

— Слушаю, — ответил я коротко. И, выдержав паузу ровно той длины, что нужна для укола, добавил: — Как тебе мои юнцы? Хорошо твоим теперь отдыхается на камнях?

На той стороне кто-то едва слышно выдохнул, весьма сдержанно, почти неразличимо сквозь искажение канала. Пауза на том конце была короткой. Но она была. И это сказало мне больше, чем сказали бы любые слова: поражение оказалось для него весьма болезненным, куда болезненнее, чем он готов был признать вслух.

— Их было недостаточно, — произнёс голос в ответ.

Спокойно. Без раздражения. Холодно, просто, как простая констатация факта, так говорят разумные, имеющие опыт провала операций и умеющие смотреть на них с холодной аналитической дистанции, не позволяя эмоциям исказить оценку.

— Для решения задачи требовалось их немного больше, — продолжил он, и в этой формулировке было что-то до странности сухое, канцелярское, будто он зачитывал строку из финансового или налогового отчёта, а не признавал перед противником собственный провал.

Он замолчал, и хотя я не видел его мимики за пеленой помех, в этой паузе угадывалось нечто похожее на досаду. Не отчаяние и не злость, а именно досада. Досада разумного, который правильно просчитал задачу, но ошибся в оценке необходимых сил исполнения или решил сэкономить на количестве исполнителей. Почему-то мне показалось, что именно в последнем предположении я не ошибся.

— Да, я тоже оценил, — сказал я в ответ и дал секунду тишины повисеть между нами, прежде чем продолжить.

— Скажу честно: не ожидал такой слаженности от тех, кого раньше представлял себе простыми пиратами. Три хорошо организованные группы, и каждая знала, куда идти. Знание планировки станции, включая скрытые проходы в тоннелях, которых нет ни на одной официальной схеме, на моей проекции, их тоже не было. Сейчас я отлично понимаю, что это не пиратский налёт. Это флотская операция. Отлично спланированная и неплохо исполненная. Вот только исполнители подкачали, либо заказчик пожадничал на их вооружении и обмундировании.

После чего посмотрел на размытый силуэт и думал уже не в первый раз за этот разговор: кто же стоит по ту сторону экрана? У меня было подозрение, но очень притянутое, зыбкое, основанное скорее на интонации, чем на фактах. Собственно, вариантов было немного или оширцы, или аварцы, и оба варианта одинаково плохо укладывались в общую картину.

Голос у него был изменён до полной неузнаваемости, с этим было всё понятно с самого начала. Но кое-что не поддаётся даже самой качественной технической маскировке. Манера говорить. Выбор слов. Паузы между фразами, их длина, их построение. Ритм речи. Разумный, привыкший командовать, говорит иначе, чем разумный, привыкший подчиняться. Он иначе расставляет акценты, иначе реагирует на провокацию или демонстративно не реагирует вовсе, превращая молчание в собственное оружие. И этот размытый силуэт точно привык командовать.

И командовал он явно долго. Не год и не два. Он привык к тому, что его слова — это приказ, и что собеседники обычно не отвечают ему так, как отвечал ему сейчас я.

Тоже бывший военный? Офицер из колонии? Интересно. Мне было по-настоящему интересно, и это любопытство редкий гость в подобных обстоятельствах само по себе служило мне предупреждением: не увлекайся, Алекс — это серьёзный противник, просто он недооценил тебя, но это не значит, что это будет постоянно.

— Вы снова потратили моё время на вызов, — сказал ему. — Значит, у нас есть о чём говорить. Слушаю вас внимательно.

— У меня есть предложение, — сказал размытый образ, без единой запинки, будто эта фраза была заготовлена заранее им и не раз отрепетирована.

— Интересное? — я позволил себе тень скепсиса и иронии в голосе.

— Очень. И другого не будет! — явно жёстко ответил он, но программа эмуляции голоса это скрыла.

— Такое же, как в прошлый раз? Если такое же, сразу скажу, оно меня не интересует.

— В этот раз гораздо интереснее, — произнёс голос, и в этой короткой фразе прозвучала уверенность разумного, придержавшего козырь до последнего. Вот только у меня появились сомнения, что я говорю с разумным, а не с ксеносом.

— Интереснее? Тогда предлагайте. Внимательно вас слушаю, — ответил я, стараясь не выдать, что интерес мой был вполне искренним, а вовсе не дипломатическим.

Молчание неожиданно затянулось на несколько секунд, достаточно долгих секунд.

Я его не торопил, хотя и не понимал, чего он тянет: то ли выстраивал фразу для максимального эффекта, то ли советовался с кем-то за кадром, отключив микрофон у себя.

В рубке не двигался никто. Даже Толли, которому по должности полагалось заниматься консолью и отслеживать параметры входящего сигнала, сидел неподвижно, держал руки на сенсорах, глаза на панели перед собой, и будто зачарованный внимательно слушал наш разговор.

— Прежде чем вы мне что-то предложите, — произнёс я, решив сам чуть подтолкнуть паузу, которая начинала действовать мне на нервы больше, чем хотелось признавать, — скажите хотя бы, стоило ли оно того. Архив, ради которого вы положили три группы и своего мнимого командира. Он действительно оправдывает такую цену?

— Это не вам решать, оправдывает ли, адмирал, — отозвался голос, и в этой фразе впервые отчётливо прозвучало что-то очень похожее на раздражение, впрочем, тщательно прикрытое тем же ровным, обработанным фоном. — Вам достаточно знать, что цена уже назначена. Не мной сегодня, а гораздо раньше и не здесь.

— Как это загадочно звучит, — иронично заметил в ответ. — Вы вообще любите говорить загадками, или это только сегодня так удачно получается?

Ответом было молчание, на этот раз короткое, почти демонстративное, будто он давал понять, что подобные уколы его не задевают, хотя предыдущий вздох на том конце говорил ровно об обратном.

— Передайте нам учёных, — произнёс наконец размытый силуэт. — Всех шестерых. Живыми и в целости. В ответ я гарантирую вам жизнь вашего экипажа, сохранность ваших кораблей и свободный выход из системы. Никаких преследований. Никаких инцидентов.

В рубке стало тихо, очень тихо.

В ответ я помолчал секунду. И совсем не потому, что раздумывал над ответом. Ответ я знал задолго до того, как начал этот разговор.

«Гарантирую вам жизнь вашего экипажа, сохранность ваших кораблей и свободный выход из системы»?

Он что дури нанюхался? — Этот вопрос был первым, что пришёл мне в голову. Он был коротким, понятным и почти весёлым, несмотря на всю серьёзность ситуации.

Спокойно предлагает. Почти любезно. С той особой деловитостью, что бывает у разумных, убеждённых, что у них на руках козырь, и именно эта убеждённость сейчас интересовала меня куда больше самого предложения.

Всё потому, что никакого козыря у него не было. Не должно его было быть. Или же я просто не видел его на тактическом экране, а это меняло всю ситуацию.

Второй моей мыслью было, что это чистый блеф.

Всё, что могло находиться у него в системе, всё, чего я не видел на сенсорах линкора, я перебрал в голове за долю секунды: два небольших быстрых корабля с маскировочными полями, оборудованные под разведывательно-штурмовые задачи, — меня они не пугали от слова совсем. Сейчас они, по всей видимости, пристыкованы к обратной стороне станции, прячась от нас за её корпусом. Три штурмовые группы внутри уже разгромлены. Возможно, есть ещё одна группа, контролирующая уцелевших пленных в глубине станции, это, конечно, было всего лишь предположение, но вполне разумное. И всё. Больше никаких вводных у меня не было, а у него не было ничего больше. Не было у него необходимости тащить сюда для захвата станции даже такое количество разумных.

Получалось это совсем не та позиция, с которой ставят ультиматумы эскадре во главе с флагманским линкором флота.

Значит, либо блеф, либо я чего-то не вижу. Третьего не дано, а оба варианта требовали одного и того же: времени и информации. И я намеревался получить и то и другое, прежде чем дать хоть какой-то ответ на это в высшей степени странное предложение.

Мысленно прошёлся по списку вариантов в моей голове. Шестеро учёных, ради которых затевалось всё это представление, да кто они такие, что их обмен на целую эскадру и линкор кажется противнику сделкой хоть немного равноценной? Неужели спрятанный на станции архив для них настолько важен. Мне уже было примерно понятно, что освобождённые ими военные, были для него расходным материалом. Подлежащим утилизации после окончания всей операции, но это означало и другое, что никто из моей эскадры и не должен живым покинуть систему. Значит, это предложение — чистый блеф, хотя я и не был уверен в этом до конца.

Одно я знал точно: ответ, который он получит от меня, будет звучать спокойно, взвешенно и совершенно не так, как ему, судя по всему, хотелось бы услышать.