Вопрос о камне Алатыре или Латыре стиха о Голубиной книге является в нашей литературе уже достаточно разработанным и ясным, благодаря трудам многоуважаемого ученого А.Н. Веселовского. То, что сделано этим почтенным ученым, я готов вполне подтвердить, сделав от себя только некоторые дополнения. Прежде всего, оказывается, что и здесь, как и в других вопросах стиха о Голубиной книге, – основа библейская, притом с символическим параллелизмом.

Стих о Голубиной книге, касаясь вопроса о камне, говорит:

В основе указанных представлений о камне Алатыре или Латыре лежат, по мнению А. Веселовского, древнехристианские предания: 1) о чудесном камне, положенном Спасителем в основание Сионской церкви; 2) о камне, снесенном с Синая и положенном на месте алтаря в той же церкви; 3) память о трапезе Христа в Сионском Coenaculum, за которой Спаситель возлежал с апостолами, установил таинство Евхаристии и, наставив тому учеников, послал их в мир возвестить новое откровение. Эти предания впоследствии воплотились в многочисленные местные легенды. «Стоило было, – говорит Веселовский, – поработать над этими легендами народной фантазии, чтобы найти в них символический центр: алтарный камень, алтарь, на котором впервые была принесена бескровная жертва, установлено высшее таинство христианства. В русской народной поэзии этот алтарь, церковнослав. олътар, стал камнем алатырем (вм. алатарь), латырем»[326].

Проследим вкратце и с своей стороны эти древнейшие христианские предания о камнях, выразившиеся в разных местных легендах, сохранившихся, главным образом, в записях путешественников по святым местам или паломников, как западных, так и восточных.

Предание о краеугольном камне, положенном Спасителем в основание Сионской церкви, привязалось к текстам Исайи 28, 16: «ιδοὔ ἐγὼ ἐμβαλλω εἰς τά ϑεμελια Σιὼν λίϑον πολυτελῆ ἐκλεκτὀν ἀκρογωνιαĩν, ἔντιμον, εἰς τά ϑεμελια αὐτῆς, καἰ δ πίστεύων οὐ καταισχυϑῆ» (сл. Ис. 8, 14) и Пс. 117, 22 (сл. Еванг. от Матфея 21, 42), соединенным в известном месте посланием апостола Петра (А, II, 6–9): «ἰδοὐ τίϑημι ἐν Σιὼν λίϑον ἀκρογωνιαĩον ἐκλεκτὀν ἔντιμον, καἰ δ πίστεύων ἐν αὐτῷν οὐ μὴ καταισχυϑῆ. δμὶν οὔν ἡ τιμἠ τοĩς πιστεύυσιν ἀἰκοδομοῦντες, οὔτος ἐγενήϑη ἐἰς κεφαλὴν γωνίας καἰ πέτρα σκανδαλου, οἵ προσκόπτουσιν τῷ λόγῳ ἀπειϑοῦντες, εἰς δ καἰ ἐτέϑησαν». Этот краеугольный камень видели в Иерусалиме многие паломники. Так, Бордосский паломник (около 333 г.) говорит: «Ibi est lapis angularis magnus, de quo dictum est: Lapidem quem reprobaverunt aedificantes, hic factus est ad caput anguli»[327].

В рассказе Антонина (около 570 г.) этот камень приурочен к Сионской базилике, основанной будто бы на месте дома св. Иакова. Он говорит: «Deinde venimus in basilicam sanctam Sion, ubi sunt mirabilia multa, inter que est, quod legitur de lapide angulare, qui roprobatus est ab edificantibus. Ingressus Dominus in ipsam ecclesiam, que fuit domus sancti Jacobi, invenit lapidem istum deformem, in medio jacentem, tenuit eum et posuit in angulum…»[328] Эти приурочения в рассказе Антонина – краеугольного камня к Сионской базилике согласуются с более древним христианским верованием об основании Сионской церкви апостолами или даже Христом и Его апостолами. Оттуда ее название апостольской, матери церквей[329]. К этой «матери церквей», апостольской, привязывается целый ряд воспоминаний. Здесь показывали место, где совершилось сошествие Св. Духа на апостолов, Тайная вечеря, омовение ног; отсюда Спаситель, наставив своих учеников, отправил их в мир с проповедью благовестия. Локализацию Тайной вечери на Сионе мы находим уже у Эвода[330], Епифания[331], Иеронима[332], в «Breviarius de Hierosolyma» (ок. 530 г.), Феодосия, Аркульфа[333] и др., в специальном приурочении к Сионской церкви. Оттуда одно из ее названий: Соепасиlит. «Нос соеnaculum in monte Sion est inventum, – говорит Иоанн Вюрубургский (1160–1170), – in eo loco, in quo Salomon quondam egregium dicitur construxisse editicium, de quo in Cantico Canticorum: Ferculum fecit sibi rex Salomon»[334]. В XII–XIII вв. показывали там трапезу, за которой Спаситель совершил Тайную вечерю[335]. Ricoldo da Monte Croce (1294) называет ее прямо алтарем: «et ibi est altare, ubi ordinavit sacramentum eucharistie»[336].

С этой же горою Сион связано еще одно предание о синайском камне. А.Н. Веселовский, ссылаясь на показания какого-то Филиппа (между 1285 и 1291 гг.), повторенные у Санута (около 1310 г.) и Одорика (ок. 1320 г), полагает, что легенда о синайском камне относится также к алтарю-трапезе[337]. Между тем показания этого Филиппа, по моему мнению, не до такой степени ясны и точны, чтобы на них можно было бы основывать какое-либо предположение. Он говорит: «Et ibi prope est alia cella in qua ipsa benedicta virgo migravit ex hoc seculo. Iit eciam ibi ecclesia S. Johannis evangelistc que fuit – ut dicittir – prima ecclesia in hoc mundo; in qua idem S. Johannes ew. in conspectu beate Marie missam celebravit quamdiu vixit in hoc seculo. Et adhuc est ibi lapis quidam rubens qui erat pro altari, et idem lapis transportatus fuit de monte Synai per manus angelorum ad praeces b. Thomae de India revertentis. Est ociam alia capella in monte Syon, in qua est locus, ubi Dominus noster cenavit cum discipulis suis et ibi communicavit eos dicens: Accipite et manducate etc. Est et alius locus ibi, ubi Dominus noster cum surrexisset a cena, lavit pedes discipulorum suorum» и т. д.[338] Таким образом, этот Филипп, указывая здесь на церковь Св. Иоанна, первую церковь в мире, помещает отдельно камень, принесенный ангелом с Синая, ставя его за алтарем. Точно также отдельно он помещает и место Тайной вечери – этого алтаря-трапезы. Следовательно, на основании этих показаний не может быть и речи о каких-либо приурочениях к алтарю-трапезе легенды о синайском камне. Правда, взгляд А.Н. Веселовского несколько поддерживается показаниями паломника Даниила, который, описывая Сионскую гору, говорит: «Ту-же был и дом святого Иоанна Богослова иа той горе Сионстей, и на том месте създана была церковь велика… У тоя церкви, за олтарем, есть храмина; в той храмине умыл Христос нозе учеником своим. И от тоя храмины, поидучи мало, възлести яко по степенем на горницю, ту есть храм красен създан на стояньи, верх ему мусиею, исписан и помощен красно, олтарь же яко церкви имать на восток лицом: то есть была келиа Иоанна Богослова, в той келии вечерял Христос с учениками своими… И в той же церкви есть другая храмина доле на земли низко: в ту убо храмину прииде Христос по воскресении своем к учеником своим, и дверем затворенным, и став посреде их и глагола им: мир вам! И ту-же и Фому уверив (в) 8 день. И ту-же есть камень святый, ангелом принесен бысть от горы Синайския. На другой же стране тоя церкве, к западу лиць, есть другая храмина, низко, тем же образом, и в той храмине преставися Святая Богородица. И то все деялося в дому Святого Иоанна Богослова»[339]. Несмотря на показание Даниила, что «то все деялося в дому святого Иоанна Богослова», он точно так же, как и Филипп, отдельно помещает синайский камень от той храмины, которая была за алтарем и в которой «умыл Христос нозе учеником своим», т. е. места Тайной вечери – алтаря-трапезы. Следовательно, и показания Даниила не разъясняют точно вопроса о синайском камне. Несколько иначе представляется дело в показаниях диакона Игнатия (1391) и Зосимы (1420). Игнатий говорит: «На Сионе горе, в своей келие, Пречистая Богородица проставил; тамо же на Сионе горе был Аннин двор архиереев, тамо Господь наш Иисус Христос в темнице сидел, и ныне та темница в церкви Арменстей, тамо монастырь Армейский. В той церкви Арменстей великий камень, что лежал на гробе Господнем, соделан престолом… И на той горе монастырь дивен зело Фрясский, держат его фрязове и живут в нем фрясские чернцы, глаголют же еще: яко тамо Христос сам обедню служил (Сахар.: служит) и научил по плоти брата своего Иакова обедню служити и предал ему таинство священных и божественных служений… в той церкви той камень лежит, на котором Пречистая Богородица поклоны клала; тамо ж в той церкви два камени, на которых Христос сиживал часто. Отсюду же близко место есть, где Стефана архидиакона убили иудеи, а кровь его и ныне на камени знати есть. Тамо ж у церкви близ келия Пречистыя Богородицы, где Пречистая жила у Иоанна Богослова»[340]. Таким образом, в показаниях Игнатия церковь Иоапна не играет уже той роли, как в показаниях игумена Даниила. На место ее здесь выдвинута другая церковь в монастыре Фрясском, где Христос, по преданию, сам обедню служил и научил по плоти брата своего Иакова обедню служить и предал ему таинство священных и божественных служений. В этой же церкви он указывает на три камня; на одном из них «Богородица поклоны клала», а на двух других «Христос сиживал часто». С этой же церковью связана память о месте убийства Стефана архидиакона. Кроме того, «у этой церкви близ келия Пречистыя Богородицы, где Пречистая жила у Иоанна Богослова». Дополнением к показаниям Игнатия и значительным разъяснением вопроса о синайском камне служат, по моему мнению, показания Зосимы (1420 г). Он говорит: «И оттоле поидох на гору Сионскую, и ту стоит церковь Святый Сион, мати всем церквам. Глаголет-бо писание, яко сия убо первая церков стася по распятии Христове во Иерусалиме; ту жила Святая Богородица, по вознесении Сына своего на небеса, и ту молилася Сыну своему, и доныне знати место то, идеже клала поклоны на мраморе; и ту разболеся (Сахаров: я ту дух свой предаст), и ту Христос ей явися, и ту на Апостолы Святый Свой Дух посла; и ту есть гроб царя Давида и сына его Соломона; и ту есть служба фражская; и ту есть гроб первомученика Стефана; и ту лежат (Леон.: лежало) два камени, иже Пречистая восхотела видети те камени, на чем Христос беседовал с Моисеем на горе Синайстей; и принесе Ангел два камени (Л.: от места), еже ся зовет Купина Неопалимая… И мало поступи, видно место, где жидове первомученика Стефана убили… и ту есть палата Ивана Богослова, идучи к святому Сиону»[341]. Сопоставляя эти последние показания с показаниями Игнатия, легко заметить между ними сходство. И тот, и другой указывают на Фряжскую церковь, на гроб первомученика Стефана, на три камня, из которых на одном св. Богородица поклоны клала, а на двух других, которые, по сказанию Зосимы, принесены с Синая, сиживал часто Христос. Кроме того, оба они добавляют в конце: «…и ту есть палата Ивана Богослова, где, по сказанию Игнатия, жила Пречистая Богородица». Ввиду такого сходства в деталях, должно полагать, что и в основе их сказания лежит одно общее предание и что в церкви «Святый Сион – матери всем церквам», указываемой Зосимой, должно разуметь не церковь Св. Иоанна, предание о которой отодвинуто в показаниях их обоих на второй план, а церковь Иакова, брата Господня, указываемую в Фряжском монастыре. К показаниям Игнатия и Зосимы, сохранившим предание о церкви Св. Иакова, следует прибавить еще сказание Антонина (ок. 570 г.), который говорит, что Сионская базилика основана на месте дома св. Иакова[342].

Камень Основания в Куполе Скалы на Храмовой горе в Иерусалиме

Приняв во внимание все показания о горе Сион как западных, так и восточных путешественников, я позволю себе сделать следующие заключения: с древних времен на горе Сион существовало два основных цикла преданий; один из них приурочен к дому, а потом – церкви Св. Иоанна, а другой – к дому, а потом – церкви Св. Иакова, брата Господня. Который из них появился раньше, определить трудно, но зато на основании показаний тех же паломников, можно определить приблизительно периоды преимущественного господства этих преданий. До разделения церквей – западной и восточной – мы замечаем в показаниях паломников видимое предпочтение церкви Св. Иоанна, к которой и приурочиваются все важные события, связанные преданием с горою Сион. Со времени же возникавшего обособления церквей, и притом – со времени водворения латинян на горе Сионской, начинает стушевываться церковь Св. Иоанна, и вместе с тем выдвигаться церковь Св. Иакова с краеугольным камнем и, концентрировав около себя важные сионские события, делается в свою очередь матерью всем церквам (по всей вероятности – латинским).

Что касается вопроса о синайском камне и его приурочении к Сиону, то предание о нем, судя по показаниям тех же паломников, более позднее. Самое предание о нем на Сионе могло возникнуть или под влиянием библейского параллелизма, или же под влиянием символических сближений. С одной стороны, как первая церковь, притом новозаветно-христианская, в основу которой сам Христос положил краеугольный камень, Сионская церковь могла возбудить представление о церкви ветхозаветной, в основе которой символически лежат скрижали Моисея. Отсюда естественное упоминание синайских камней на горе Сион. С другой стороны, в эпоху Крестовых походов за Сионской базиликой утверждается название церкви Св. Марии, и представления о ней как церкви Богородичной выразились в символических изображениях Сиона скалистой горой, на которой стоит дом с Богородицей и Младенцем, либо горой, на вершине которой в медальоне помещена икона Знамения Божьей Матери[343]. В то же самое время в христианской символике Богородица Дева есть «неопалимая купина». Кроме того, эта «неопалимая купина», по сопоставлению Исх. 19, 18. и Второз. 5, 2 – переносима была на Синай, что подтверждается с одной стороны церковными песнями, а с другой – миниатюрами[344]. Отсюда с представлением церкви Сионской как Богородичной, естественным является символическое представление и изображение ее – купиной неопалимой, а рядом с последним образом, также естественным представляется появление Синайских камней, чтб истолковывалось тем символическим параллелизмом, что преобразованное в Ветхом Завете исполнилось в Новом. Если указанные нами основы предапия о Синайских камнях на горе Сионе действительны, то вопрос о приурочениях этих синайских камней решается в данном случае сам собой исходной точкой представлений о Сионской церкви и тем основным взглядом, который лег в эти представления. Впрочем, оставляя вопрос о приурочениях синайских камней как вопрос, не имеющий прямого отношения к рассматриваемому нами вопросу, я останавливаюсь лишь на несомненных фактах, которые имеют для нас ближайший и существеннейший интерес. Факты эти – одновременное существование на Сионе нескольких преданий и легенд о камнях, из которых одни группируются около церкви Св. Иоанна, другие приурочиваются к церкви Св. Иакова, а позже к церкви Св. Марии. Не отрицая того, что все эти многочисленные предания о камнях, соединившись в один фокус, могли способствовать образованию величественного представления о камне-алтаре вообще, как новозаветном Святая Святых, я в то же время полагаю, что, согласно с двумя основными циклами сионских преданий, здесь, на Сионе, могло выработаться и два основных представления: 1) представление о камне-алтаре-трапезе, связанное с преданием о Тайной вечери и установлении таинства Евхаристии, каковые события приурочиваются к церкви Св. Иоанна; и 2) представление о камне-алтаре-престоле, связанное с преданием о краеугольном камне, приурочиваемом к церкви Св. Иакова. Оба эти примитивно-христианских представления тем легче могли возникнуть и рядом сжиться, что оба нашли себе реальное воплощение и соответствие в алтарном святилище. Решая вопрос, какое из этих двух представлений о камне-алтаре легло в основание камня Алатыря стиха о Голубиной книге, обратимся к самому стиху, который об этом камне говорит следующее:

Это черты довольно ясно указывают на алтарь-трапезу, за которой Спаситель во время Тайной вечери действительно «опочив держал с 12‐ю апостолами» и здесь же «веру утверждал», совершив таинство Евхаристии и дав им свою плоть и кровь в утверждение веры и в просвещение, и исцеление душ и телес. Вот почему в другом пересказе стиха говорится:

В христианской иконографии приведенные слова стиха яснее освещаются следующим изображением: на скале или камне, из которого в изобилии течет вода, обыкновенно четыре реки, стоит или сидит Христос в образе человека или агнца[345]. Это те же «реки быстрые всему миру на исцеление, всему миру на пропитание», которые упоминаются в стихе о Голубиной книге.

Согласно с этим символическим изображением Христа и его церкви[346] мы находим в «Беседе трех святителей» следующий вопрос: «Чесо ради камень нарицается Христос? – Т. Понеже из камени источи воду, и напои жаждущих людей; тако ж и нам подобаеть… (имети)… жаждущие души»[347]. В списке «Беседы», помещенном в Котельском сборнике, хранящемся у М.С. Дринова, этот вопрос несколько изменен: «Вопрос: как бе на иврейте камень и посяха го и истичаха из него дванаиси реки и панояваши дванаиси скифири, речи бо пророку: тозие камень Христос; дванаиси реки – дванаиси апостоли, судище вси колена израилевома: като реки проведаха родь еврейски, тако апостоли проповедах новий закон» (48 л. об.). Впрочем, и здесь символический смысл остается тот же. Что в изображении камня-алатыря – стиха о Голубиной книге лежит в основе представление о камне-алтаре-трапезе, это подтверждается, по моему мнению, еще некоторыми пересказами стиха, в которых говорится:

В списке Ундольского то же место читается так: «…тот Латырь камень лежит на узком устье у моря Теплова (море Теплое есть Черное, по замечанию Ундольского. Карамз., I, 282); а всякая рыба к тому камени сходится на вешней Николин день, а которая рыба потрется около того камени, и на ней будет знамя»[348].

При всем позднейшем затемнении первоначального символического смысла, и в этих пересказах стиха сквозит, по моему мнению, древнейшее представление о камне-алтаре-трапезе. Известно изображение Тайной вечери на иконах и миниатюрах, где за столом-трапезой возлежит Христос с двенадцатью апостолами, а посреди стола лежат на блюде две рыбы или одна, которая символически изображает самого Христа[349]. Эта иконная и символическая связь камня-трапезы – с рыбой или рыбами – и выразилась, по моему мнению, в данных пересказах стиха, хотя при этом и замечается полное забвение первоначального символического смысла, а отсюда и своеобразное истолкование этого образа в духе чисто народном и притом – с приурочением к местным русским понятиям и интересам.

Церковь Христова. Икона

Впрочем, в стихе о Голубиной книге по вопросу о камне Латыре замечается еще большая переделка и более значительное подлаживание к русским понятиям и интересам. Так, в белорусских пересказах стиха мы читаем о камне следующее:

Здесь стих, очевидно, выступает из основных своих библейских рамок и, вследствие забвения книжных источников и библейских преданий, сдвинув с места «камень-алтарь», настолько изменил самое представление о нем, что приурочил его к местным русским интересам. Если в великорусских пересказах стиха нередко, как позднейшее приурочение, является Теплое море, то под ним должно разуметь не иное море, как море Черное, которое в отдаленнейшие времена русской старины, отразившейся несколько и в стихе, было единственным морем, подручным и знакомым русскому человеку. Этим объясняется совершенно удовлетворительно и то летописное уже свидетельство нашей древности, что Черное море, при самом первом рассвете нашей истории, слыло по преимуществу морем Русским (Карамзин, I, 282).

В белорусской редакции разбираемого стиха и именно в списке, сообщенном Надеждиным, при указании на алатырь-море, явно говорится о другом море с другим воспоминанием, указывающим на позднейшие приурочения к местным русским интересам. Судя по местности составления рассматриваемой нами редакции стиха, я вполне соглашаюсь в данном случае с взглядом Н. Надеждина, что под «Латырь-морем» разумеется именно Балтийское море, известное богатой добычей, как из него самого, так и из окружающих его берегов янтаря, который еще финикияне начали развозить на своих купеческих кораблях[350]. А согласно с этим взглядом я не считаю также странным взгляд Надеждина, который в камне Латыре белорусской редакции желал видеть янтарь[351]. Раз забыта библейская основа, и христианские предания, претворяясь в чисто народные сказания, получают местные приурочения, то и в данном случае сдвинутый с места «камень-алтарь» получил местные приурочения, а вместе с тем существенно изменилось и самое представление о нем. По белорусской редакции стиха, этот камень Латырь

Здесь Латырь-камень поставляется уже в связь со снадобьем, что на народном русском языке означает «лекарство». Известно, что в древности греки и римляне весьма дорожили янтарем, не только как украшением, но и как высоко целебным средством: его носили на себе в качестве амулетов. Отсюда и в великороссийских заговорах камень Алатырь везде является одаренным чудною против всяких болезней силою. Следовательно, и эта черта белорусского пересказа относится к камню-янтарю.

Средневековые ложки из янтаря

Самое название этого камня – янтарь, соответствующее литовскому gintaras, греческому ἤλεκτρον, латинскому electrum, подобозвучное слову алтарь (церкслав. олътарь), способствовало, очевидно, этой позднейшей замене одного другим, а отсюда и тому существенному изменению представления об этом камне, какое мы видим в русских заговорах.

Известность и распространенность среди русских янтаря доказывается еще тем, что он внесен в русские азбуковники, где он называется Илектр (Сахаров, т. 2, с. 160) или Илектрон (Буслаев, Арх. ист. – юр. свед., кн. I, отд. IV, с. 16–17) и описывается так: «Илектронь бо есть камень зелочестен, един от драгих каменей тако имянуем, златовиден вкупе и сребровиден»[352]. Если при этом принять во внимание горючесть самого янтаря, который употребляется один или в смеси с другими благоуханиями как необходимый ингредиент для состава благовонных курений, то и получится объяснение народному названию этого камня: «бел-горючь камень-Алатырь».

В заключение этой главы остается сказать еще несколько слов о двух вопросах: о книге Псалтыри и о главе Адамовой. Вопросы эти стоят как-то особняком в стихе о Голубиной книге и, встречаясь в самом ограниченном количестве списков (вопрос о главе – в одном лишь списке 89; а Псалтырь упоминается только в двух списках: 80 и 3), вставлены, очевидно, позже в широкую рамку стиха – в вопросах о первенстве предметов в мире.

О Псалтыри в пересказе стиха под № 80 мы читаем:

Известно постоянное упоминание праведных в псалмах. В рукописном собрании псалмов XIII и XIV вв. встречается миниатюра с изображением Давида, сидящего на кресле с открытой книгой (Псалтырью) на руках и с наречением: «χέρετε δικαοι»; этот самый праведник (Давид) изображается также и в других многочисленных миниатюрах (ср. Московские археологические известия, «Древности», III, с. 11). Вот почему церковное употребление этой книги и сделало ее по преимуществу книгой поминальной, читаемой над покойниками, что главным образом и закрепило в народе то понятие о Псалтыри, что в ней поминаются праведных родители, т. е. заключается образец истинного поминания родителей.

В другом пересказе стиха под № 3 у Варенцова Псалтырь-книга изображается такими же чертами, как сама книга Голубиная:

Это сходство в обрисовке Псалтыри с книгой Голубиной и частью с апокрифическим откровением Иоанна дало, как известно, повод Ягичу сближать Голубиную книгу с откровением Иоанна и с Псалтырью[353]. Признавая и со своей стороны между указанными книгами сходство в их обрисовке, я в то же время полагаю, как об этом имел случай и выше говорить, что это сходство чисто внешнее и что самая обрисовка, хотя и воспользовалась несомненно чертами книжными из канонического и апокрифического Апокалипсиса, тем не менее в устах народа приняла такие общие эпические черты, что может быть удобно применяема к каждой книге, известной народу и притом пользующейся среди него особенным уважением.

О главе Адамовой в одном лишь списке из известных мне – в 89 – мы читаем:

Это сказание о главе Адамовой взято, несомненно, из крестной легенды, выразившейся в разнообразных восточных и западных текстах и между прочим: 1) в сводном слове Григория Богослова о трех крестных древах; 2) в слове Севериана Гевальского; 3) в южнославянских текстах, изданных Ягичем (в Prilozi k historiji književnoeti naroda hrvatskoga i serbskoga, с. 28–40; Opisi, I. c. P. 83–95) и А. Поповым (первое прибавление к описанию рукописи и каталогу книг церковной печати библиотеки А.И. Хлудова, с. 31–44) и 4) наконец, в разнообразных западных легендах, преобладающим типом которых с XII в. является сказание о хождении Сифа в рай за елеем от древа милосердия. В сводном слове Григория Богослова, между прочим, говорится, что райское дерево познания вырастало в три ствола: один ствол – Адам, другой – Ева, а средний – символ самого Господа. Затем передается история каждого из этих деревьев. О древе Господа, оставшемся в раю, говорится, что его получил Сиф от архангела во время болезни Адама, а последний, узнав его, свил себе венок, в котором и был погребен. Из венка, обвившего Адамову голову, выросло дерево: оно было выше всех и разветвилось на три части. Соломон, начавши строить храм, ищет дерева, чтобы покрыть здание. Ему привозят последовательно дерево, выросшее из головни, и другое, насажденное Моисеем; но ни то, ни другое не пришлось к постройке. Их так и оставили, прислонив к храму. Тогда царь обращается с вопросом к служебным духам: не укажут ли они ему другого подходящего дерева. Знаем мы такое, отвечают они, оно стоит в Эдеме, великое и чудное, но нам страшно о нем говорить. Тогда Соломон принуждает их идти силою своего перстня, и они приносят ему дерево с корнем, а с корнем вырвали и Адамову голову. Корни были отсечены и брошены на поле, а самое дерево принесено было во Иерусалим. Примерили ствол: пока на земле, он оказывался достаточной величины, а когда хотели его ладить в постройку, всякий раз мера была другая. И он оказывался негодным и по примеру прежних прислонен был к храму. В корне дерева, принесенного демонами, осталась Адамова голова, и никто не знал, где она. Однажды во время охоты один из слуг Соломона нашел главу Адама и Соломон, узнав ее, перенес в Иерусалим и положил ее посреди города. «И посла их сьнидошесе въсе людие и рече к ним яко мене видите тако и ви творите, и въземь камин соломон и реч покланяю ти се яко и прьвои твари божией и врьже камикь на главу и рече побываем те яко и преступника божиа. весь народ врьгоше камение н сьтворише литострато еврейски побиень. то бысть съборище всему Иерусалиму»[354]. Здесь же на этом литостратоне, и притом на древе, принесенном демонами из Эдема и был распят Христос. Это сказание крестной легенды о положении главы Адамовой на Голгофе у Краниева места согласуется с общераспространенным мнением на Востоке, что Адам был погребен у подошвы Краниева места (см. Ambros. LX. in Luc. Hieronym. in Math. 27. Origen. Tract. XXXV, in Math. Tertull. contra Marcion. 1, 2. Epiph. Haeres. 46). Таким образом, идея нашего свода оказывается довольно древней. Параллелизм Эдема и Голгофы в особенности рельефно развит в Шестодневе св. Афанасия Спиаита (VII в.), где с одной стороны говорится о Спасителе, что Он «in crucis ex tribus arboribus confectae ligno recubuerat et obdormierat» (lib. V), с другой (lib. VII) три креста на Голгофе сближаются с тремя древами в Эдеме. С одной стороны, «Crux Cristi est lignum vitae», а с другой – «Lignum autem cognoscendi bonum et malum fuit crux blasphemantis»[355]. Согласно со всеми этими сказаниями и наш паломник Даниил упоминает «о литостратоне» и говорит: «Кругл же есть камень тот, яко горка мала; посреди же камени того на верху есть скважня… и ту был крест водружен. Исподь же под тем каменем лежит глава Адамова первого человека». Когда Христос был вознесен на крест и предан смерти: «…тогда и той камень проседеся над главою Адамовою и тою расселиною сниде кровь и вода из ребр Господних на главу Адамлю и омыи грехи рода человеча»[356]. С этим сказанием Даниила согласуется показание Филиппа в «descriptio terrae sanctae» XIV в., который говорит: «…in parte illa, quae Golgotha vocatur, ubi inventum fuit caput Ade primi hominis»[357]. Эти же сказания о главе Адамовой, помещаемой у Краниева места, отразились также и в «Беседе трех святителей», где на вопрос: «Чем крещен бысть Адам?» – находим ответ: «Кровию Христовою, егда распять бысть на Голгофе и от ребра его изыде кровь и вода и расседеся земля и камение, и боготочные капли снидоша на главу Адамову»[358]. То же самое мы находим и в латинских вопросах, записанных в IX в., где читаем следующее: «Ubi Adam accepit baptismum? In monte Calvariae, ubi dominus Jesus Christus crucifixus est, de ejus sanguine»[359]. В описании архим. Амфилохием миниатюр Псалтыри XIII–XIV вв., хранящейся в богатом собрании Хлудова в Москве, упоминается изображение распятого с головою Адама в основании, окропленною кровию Христа[360].

Разворот Хлудовской псалтыри с изображением царя Давида

Грехопадение Адама. XVI в.

Подводя итоги всему сказанному в этой главе, получаем следующие выводы:

1. «Беседа трех святителей» послужила источником стиху, как в постановке вопросов о первенстве предметов, так н в их решении, давая при этом или прямые ответы на них, или же предлагая материал для их решения.

2. Стих о Голубиной книге, следуя своему источнику, в решении большинства вопросов о первенстве предметов стоит на библейской почве, позволяя лишь иногда – при мотивировке первенства предметов – заменять основное предание другим, также христианским, не выходя при этом из библейских рамок.

3. В некоторых же вопросах, а именно – в вопросе о царе, море, озере, камени и отчасти – в вопросе о церкви, – стих выказывает подделки к русским понятиям и позднейшие приурочения к местным русским интересам.

4. Некоторые из этих позднейших приурочений, а именно – о белом царе, о церкви Софии Премудрости Божией и об озере Ильмене, хотя и не представляют собою точных данных, тем не менее, дают косвенные указания на Новгород как на место подделки стиха, а может быть, и самой переделки его из книжных источников, а вместе с тем указывают приблизительно и на самое время этих переделок – именно конец XV и начало XVI в.

Изображение Адамовой головы под распятием на иконе XVI в.