Касаясь вопроса о древе, стих о Голубиной книге говорит:

То же упоминание о трехсоставном древе мы находим и в списке Ундольского, где рядом с кипарисом поставлены певей (πεύκη) и кедр[295]. В этих двух списках стиха мы видим более точные и ясные указания на апокрифическое сказание о крестном древе. Самое указание о крестном древе имеет слишком длинную генеалогию и многочисленные разветвления. Ввиду имеющихся связей стиха о Голубиной книге с этим апокрифическим сказанием проследим вкратце его историю.

Сказание о крестном древе возникло слишком рано и в основе своей имело мысль о преобразовательном значении Ветхого Завета по отношению к Новому. Мысль эту особенно любили проводить составители церковных песнопений, в которых мы постоянно встречаем сопоставления новозаветных событий с ветхозаветными. Известно, что из таких сопоставлений и сближений состоят почти все церковные службы в праздники Спасителя и Богоматери. Но, сближая ветхозаветные события с новозаветными, писатели вносили иногда в церковные песни и некоторые апокрифические предания. Таково, например, предание, что крест Спасителя был сделан из трех дерев: певга, кедра и кипариса, предание, образовавшееся на основании известного места в 60‐й главе 13 ст. пророка Исаии: «И слава Ливанова к тебе приидет кипарисом и певгом и кедром вкупе прославити место святое мое, и место ног моих прославлю». В тропаре по 7‐й песни в среду 4‐й недели Великого поста; в тропаре по 5‐й песни той же 4‐й недели говорится о древах. Из мысли, что осуждение и и смерть, постигшая Адама вследствие вкушения от древа, были упразднены смертию Спасителя на древе крестном, образовалась и мысль, что и древо, на котором был распят Спаситель, было то самое, чрез вкушение которого пал Адам. Отсюда возник целый цикл сказаний о том, как древо преслушания было перенесено в Иерусалим и сохранилось до пришествия Спасителя. Но так как крестная смерть Спасителя последовала среди двух разбойников, то являлась также мысль связать историю этих двух крестов с историей креста Спасителя и проследить также и их историю до пришествия Иисуса Христа. Эти желания и стремления – проследить историю каждого из трех дерев – и послужили поводом и причиной тех осложнений и той запутанности, какую мы замечаем в сказании о крестном древе, в особенности в западных его пересказах.

Прежде всего сказание о крестном древе мы находим в обширном цикле сказаний об Адаме и Еве, которые встречаются в рукописях или отдельно в разных сборниках или же вставлены в Палеи. Во встречающихся списках по рукописям сказание об Адаме и Еве составляет местами перевод, а местами переделку греческого сказания, которое с именем Апокалипсиса Моисея напечатано у Тишендорфа под заглавием «Διήγησις καἰ πολιτεία Άδἀμ καἰ Έυᾶς τῶν πρωτοπλάσττων ἀποκαλυφϑεĩσα παρά Θεοῦ Μωυσᾑ τῷϑεράποντι αὺτο»[296]. Ламбеций и Фабриций предполагали, что это сказание составляет эпизод из «Малого Бытия»[297]. Но в «Малом Бытии», по крайней мере, в дошедшем до нас его эфиопском списке, совсем нет тех существенных подробностей о жизни Адама и Евы, какие изложены в этом сказании. По мнению Тишендорфа, это едва ли цельное и самостоятельное сочинение, а, вероятно, часть более обширной книги, происхождение которой относится к первым векам христианства[298]. В этом греческом Апокалипсисе Моисея и эфиопской книге об Адаме и Еве помещается, между прочим, сказание о том, как Сиф со своею матерью Евою по случаю болезни Адама ходил к раю просить у Бога елей милосердия от древа, дабы исцелить Адама. Посланный Богом архангел Михаил отказал Сифу в его просьбе, сказав, что ныне это невозможно, но дастся в последние времена[299]. Предполагают, что это сказание о хождении Сифа в рай взято из Евангелия Никодима. Во 2‐й части этого Евангелия (гл. XIX) помещен тот же рассказ о хождении Сифа в рай за древом милосердия и за елеем помазания. Причем ангел Господень сказал ему: «Ныне нельзя его получить. Возвратись и скажи своему отцу, что когда исполнится 5500 лет от создания мира, придет на землю имеющий воплотиться Единородный сын Божий, который помажет его таким елеем, и он восстанет; водою и Духом Святым Он омоет его н потомков его, и тогда исцелится он от всякой болезни; а теперь это невозможно»[300]. При сравнении этих двух рассказов оказывается, что в Апокалипсисе он представляется весьма естественным и находится в тесной связи со всем ходом излагаемых событий; в Евангелии Никодима он вставлен как готовый эпизод; кроме того, в Апокалипсисе Адам еще при изгнании из рая получил от Бога обещание дать ему от древа жизни, а потому и естественно было Адаму при болезни вспомнить об этом обещании и послать Сифа в рай за елеем милосердия; в Евангелии Никодима этого предшествующего эпизода нет. Отсюда можно думать, по мнению Порфирьева, что не Апокалипсис Моисея из Никодимова Евангелия, а Евангелие Никодимово из Апокалипсиса заимствовало этот рассказ[301]. В славянском апокрифе об Адаме и Еве сказание о хождении Сифа в рай изменено в самой существенной подробности. Вместо елея милосердия, которого Сиф просил для больного Адама, ангел по славянскому апокрифу дал ему ветвь от райского древа, из которой Адам сделал венец и возложил себе на голову; в этом венце похоронили Адама, и из него выросли впоследствии три древа, а по другим сказаниям – одно великое древо, из которого был сделан крест Спасителя. Со сказаниями об Адаме и Еве тесно связаны сказания о крестном древе, в которых более подробно излагается судьба трех дерев. Сказания эти встречаются в двух видах. К первому виду относятся те сказания, которые в славянских рукописях приписываются Григорию Богослову или же Григорию Двоеслову. Сказания в этой редакции носят компилятивный характер, так как соединяют в одно историю трех дерев, из которых каждое имеет отдельную судьбу и, прежде чем попасть в свод, каждое из них было, несомненно, предметом отдельных самостоятельных сказаний. На этой редакция сказания о крестном древе стоит остановиться: оно объяснит нам, почему три дерева, которые стих, верный преданию, представляет себе одним, не годилось на тяблы. Райское дерево познания вырастало в три ствола: один ствол – Адам, другой – Ева, а средний – символ самого Господа. Когда прародители согрешили, тогда Адамова часть пала в реку Тигр, часть Евы вынесли из рая воды потопа, и когда сошли, оставили ее на морском берегу, а Господня часть осталась в раю. Судьбы каждой из них различные. О Господней части райского древа рассказывается следующее: когда Адам лежал в тяжкой немощи, постоянно памятуя об утраченном блаженстве и своем прегрешении, сын его Сиф хочет утешить его в горе: идет ко вратам Эдема, где архангел вручает ему Господню часть райского дерева. Адам тотчас же признает его, свил из него себе венок, в котором его и погребли. Из этого венка, обвившего Адамову голову, выросло дерево: оно было выше всех и разветвилось на три части. На этом древе, выросшем из главы Адамовой, по сказанию «О главе Адамове»[302], был распят Христос. Другая часть – Адамова пала в реку Тигр. И вот, когда Сиф хочет помянуть отца своего Адама, ангел указывает ему на древо, упавшее в Тигр. Сиф сжигает его, творя тризну по отцу; оно будет гореть там до века, говорит ему ангел. Впоследствии, когда Лот согрешил и пришел к Аврааму на покаяние, тот, ужаснувшись его греховности, велит ему идти к реке и принести оттуда головню. Он посылает его на верную смерть, потому что лютые звери стерегли огонь. Между тем Лот нашел их спящими и принес требуемое. Подивился Авраам и дает Лоту другую задачу: пусть посадит головню на горнем месте и поливает ее водою, а вода была далеко. «Если головня даст ростки, тогда и грех с тебя снимется», – говорит он. И она действительно поросла, и из нее вышло прекрасное дерево. На этом дереве был распят верный разбойник. Третью часть райского дерева, которую вынес из рая потоп, находит Моисей в пустыне. Он пришел с израильтянами к горьким водам; их нельзя было пить, пока Моисей, по указанию ангела, не посадил в них найденный им ствол, лежавший вершиной вниз. И из него также выросло высокое, чудное дерево. На этом третьем древе был распят разбойник неверный. Затем легенда переносит нас уже к временам Соломона, которому Господь дал чудный перстень и с ним – власть над демонами. Соломон строит Святая Святых и ищет дерево, чтобы покрыть здание. Ему привозят последовательно дерево, выросшее из головни, и другое, насажденное Моисеем; но ни то, ни другое не пришлось к постройке, «на тяблы не годилось». Их так и оставили, прислонив к храму. Тогда царь обращается с вопросом к служебным духам: не укажут ли они ему другого подходящего дерева? «Знаем мы такое, – отвечают они, – оно стоит в Эдеме, великое и чудное, но нам страшно о нем говорить». Соломон принуждает их идти силою своего перстня, и они приносят ему дерево с корнем, а с корнем вырвали и Адамову голову. Примерили ствол: пока на земле, он оказывался достаточной величины, а когда хотели его ладить в постройку, всякий раз мера была другая, И он оказался негодным и по примеру прежних прислонен был к храму[303].

Сиф. Фреска Феофана Грека. Церковь Спаса на Ильине улице в Новгороде

В этом сказании о крестном древе прежде всего обращает на себя внимание та интересная подробность, что Соломон при построении храма пользовался услугой демонов, которыми он управлял посредством волшебного перстня; от демонов он узнал, где находится крестное древо, и велел им принести его из Эдема. Эта подробность о волшебном перстне Соломона указывает на иудейские сказания как на свой источник[304]. В некоторых славянских списках этого сводного сказания встречается еще и другая интересная подробность о крестном древе, что оно посажено было в раю Сатанаилом, указывающая на богомильский источник. Очевидно, что богомилы воспользовались этой сводной редакцией сказания о крестном древе и, придав ей оттенок своего вероучения, образовали то слово, которое уже в древнейших индексах приписывается Иеремии-Пресвитеру[305]. Кроме того, в рукописях есть одна статья, которая это слово прямо называет произведением пресвитера Иеремии. Это «Написание Афанасия мниха Ерусалимского к Панкови о древе разумнемь доброу и злоу»[306]. Здесь автор, отвергая разные мнения о древе познания добра и зла, прибавляет: «А иже то почел еси слово времен прозвитера, eже о древе честне и о извещение святыи троица, от негоже павык звяжеши, то басни лживый чел еси»[307].

Эпизод о Лоте и трех головнях, встречающийся в рукописях и отдельно от слова о крестном древе, взят из греческих сказаний. Фабриций нашел его в примечаниях к хронике М. Глики и поместил в своем сборнике апокрифов[308]; в слове о древе крестном это сказание только несколько сокращено[309].

В другом виде сказание о древе крестном изложено в слове Севериана Гевальского. Содержание слова Севериана составляет история того древа, которое выросло из трех головней, посаженных Авраамом и Лотом; она изложена здесь подробнее и ближе к греческому сказанию, чем в слове Григория Богослова.

На Западе было весьма распространено в Средние века сочинение «Жизнь Господа нашего Иисуса Христа», в котором в украшенном виде говорится о хождении Сифа в рай за веткой. Это-то сказание и было преобладающим типом крестной повести на Западе, начиная с XII века. Материалом к этому сказанию послужил рассказ о хождении Сифа в рай за елеем милосердия в Апокалипсисе Моисея и «Vita Adae et Еvае». Дальнейшая судьба Сифова древа в западных пересказах указана отчасти в «Dictionnaire des Apocryphes» Migne[310]. Здесь между прочим говорится, что Моисей нашел три древа, выросшие из головы Адама, и принес их к Черному морю; Давид перенес их в Иерусалим с торжественной церемонией – при звуке инструментов. При этом деревья издавали чудное благоухание; все больные получали исцеление. Давид посадил их в цистерне и обложил их железными обручами. Соломону при постройке храма понадобилась балка в 30 локтей; он приказал срубить кедр; но дерево оказалось слишком коротко и не годилось для той цели, для которой было срублено. Соломон велел положить его в храме. Иудеи по злобе бросили святое древо в купель и потом сделали из него мост. Приходившая в Иерусалим царица Савская узнала святое дерево и потому не хотела идти по этому мосту. Иудеи впоследствии сделали из этого дерева крест, чтобы распять на нем Господа. Относительно интересующего нас вопроса все вообще многочисленные западные сказания согласно говорят о трех крестных древах: кедре, кипарисе и сосне, вместо которой является иной раз пальма, или олива (елоя, т. е. олея в русской легенде о древе спасенного креста, приписанной Севериану, епископу Гевальскому), или О ели (πεύκη = певга), пальме и кипарисе, точно так же, как и стих о Голубиной книге поминает про кипарис, ель и кедр. Особенность западных пересказов крестной повести, на которую указывает А.Н. Веселовский, составляет указание на Ливан, где было найдено Сифово древо. Такое указание на Ливан мы находим у Готфрида из Витербо в Legenda aurea. А это указание вместе с тем согласуется с тем показанием, что деревья для храма доставлялись Соломону с Ливана: Βας γ, V, 8–9: Ξύλα κένδρινα καὶ πεύκινα οί δοῦλοί μου καταξουσιν ἐκ τοῦ Λιβάνου (слич. ливанские кипарисы, кедры и сосны у Исайи пророка, гл. LX, 13, и в псалме 103, 16 и т. п.). Отсюда это дерево могли назвать выросшим на Ливане – ливанским, λιβανĩτις = леванитовым. Это и есть «Леванитов» или «Леванидов крест» нашей народной поэзии[311], на котором, по общему поверью, и был именно распят Христос: «и распеше Христа иа древе, иже от глави адамови израсте», что объясняет известную символику распятия, у подножия которого помещают обыкновенно мертвую голову[312].

Царь Соломон. Художник С. Соломон

Смерть Адама (на заднем плане Сиф получает от ангела райскую ветвь). Художник Пьеро делла Франческа. XV в.

Стих о Голубиной книге, выказывая в некоторых пересказах несомненное знакомство и заимствование из сказания о крестном древе, в то же самое время представляет слишком общие и неопределенные черты, которые далеко не достаточны для решения интересного вопроса, какой редакцией крестной повести воспользовался в данном случае стих.

Обращаясь за решением данного вопроса к «Беседе трех святителей», мы находим в ней следующие данные по вопросу о крестном древе: в списке (2), изданном Цыпиным в «Памятн. стар. рус. лит.», вып. 3‐й, на с. 173 мы читаем следующее: «В. како имя тому человеку, иже крест Господень делал? Отв. Валсамон, а делал из трех древ, из кипариса, из певга, из кедра». Ответ указывает, очевидно, на знакомство с крестной повестью, но дальнейших выводов из него также невозможно делать. В болгарских списках «Беседы»: 1) изданном Новаковичем в Starine, кн. VI, str. 47 и 2), в списке, находящемся в Котельском сборнике, хранящемся у М.С. Дринова, по вопросу о древе мы находим также некоторые указания: «Вопр. Оть де беха грошове-то, де-то дадоха на Іуда на Христа? О. На предани людие, де то веруваха древо, што то беше посадил Лот три главни, и приковаха много гривни, сребрани на то-ва древо, та техь дадо Июдо». То же самое читается и в списке, хранящемся у Дринова. Судя по этому отрывку, можно думать, что «Беседа» воспользовалась в данном случае словом Севериана Гевальского, где мотив о трех головнях, посаженных Лотом, разработан подробнее, чем в слове Григория Богослова. Но это поспешное заключение может быть заменено другим, более вероятным предположением. Мы уже подметили в некоторых вопросах тесную связь «Беседы» с Палеей Толковой, и в особенности сокращенной. В Палее также приводятся сказания о крестном древе; причем сводная редакция разбивается здесь на части. Так, в Синодальной Палее 1477 г. под № 210, напечатанной Тихонравовым (Пам. отреч. лит. T. I, с. 17–18) и в Румянцевской Палее 1494 г., под № 453, напечатанной Пыпиным (Пам. стар. рус. лит. Вып. 3, с. 9—10), помещено отдельное сказание «О съдеании святыа троица», где рассказывается о хождении Сифа в рай за елеем милосердия, причем нет речи о трех древах. В других Толковых Палеях о древе крестном говорится, во-первых, в объяснении шестого дня творения. Кроме того, к библейскому рассказу о горьких водах Мерры присоединяется апокрифическое сказание о трех древах – кипарисе, певге и кедре, которые ангел Господень вручил Моисею, и повелел ему сплести их, «аки пленицу во образ Св. Тройцы», и положить в воду; причем сказал, что это древо будет древом великим, что оно «разыдет в четыре края вселенной, то древо будет спасение миру, тем древом будет побеждена первая прелесть…»[313] В сокращенной Палее, изданной А. Поповым по трем спискам Московской синодальной библиотеки, XV–XVII в. № 591, 638 и 548, к библейскому рассказу о Лоте присоединяется апокрифическое сказание об обретении им на реке Ниле трех главней – певги, кедра, и кипариса, и о том, как эти «три главни», посаженные и поливаемые Лотом, не только «прозябноуша», но и обняхоуся дроуг с дроугом…» «и бяше древо растимо, имея корень разделен на три. и среда древа бяше растимо, не разлоучая единого и дроугого»[314]. Таким образом «Беседа трех святителей» по вопросу о крестном древе могла воспользоваться сказаниями Палеи Толковой, и в особенности – сокращенной, с которыми находилась в несомненной связи, и уже с своей стороны сообщила эти сказания стиху о Голубиной книге, для которого она была исходной точкой и послужила для него материальным источником[315].

По другим пересказам стиха:

Дополнением к этому пересказу может служить другой список, где говорится:

Название «древо преблаженное» также указывает на крестную легенду, но здесь, как и во всех остальных списках стиха, три древа крестной легенды заменены одним – древом кипарисом, на котором, по общему верованию, распят был Христос и которое, следовательно, отвечает древу, выросшему из главы Адама, так как в апокрифе сказано: «И распяше Христа на кресте (на древе), еже израсте из главы Адамовы, а разбойника верного распяше на древе, еже из главен одесноую Христа, а неверного распяше разбойника ошоую Христа (на древе) еже израсте в Мерре реце, иже посади Моисей (из «Сборника Соловецкой библиотеки», № 868[316]).

Что касается самой истории дерева кипарис, то родина его Азия, где культура его была слишком развита. Древние иранцы видели в нем представителя производительного огня, а потому и слишком его почитали. В книге des Bois кипарис признается первым деревом. Заратустра, посадивший его на земле, видел в кипарисе образ самого Ахурамазды; вот почему его и находят перед всеми храмами, посвященными огню; кроме того, он садился обыкновенно перед палатами царскими в центре сада для воспоминания о потерянном рае.

Из Азии кипарис перешел на остров Кипр, откуда и получил свое название[317]. Перейдя в Европу, кипарис начал всюду почитаться по своему свойству бессмертия, как постоянно цветущий (cupressus sempervirens), благоухающий и, как кедр, нетленный. Вот почему это дерево и сделалось символом смерти и в то же время – бессмертия, а вследствие этого кипарис и сажался обыкновенно на гробах[318].

Россия познакомилась с этим деревом главным образом через паломников, которые по пути к Святой земле заезжали на остров Кипр и частью оттуда, а отчасти из Св. земли, вывозили не только сведения о кипарисе, но и многие предметы, преимущественно священные, сделанные из этого дерева. Припомним кстати сказание об острове Кипре нашего Даниила Паломника, который указывает здесь на «чуден кипарисен крест», висящий «на вздусе», и на «темиан-ладон», спадывающий с небес, «яко роса»[319]. В данном описании кипрских чудес, как мы выше заметили, интересна самая связь чудесного кипарисового креста с тимьяном-ладаном и последовательность в их описании. Эта связь напоминает нам в стихе, с одной стороны, висящую гробницу Господню с курящимся около нее тимьяном-ладаном, о чем мы говорили выше, а с другой стороны, близко подходит и в рассматриваемом вопросе к следующему пересказу-стиху:

Слуги Соломона закапывают Животворящее Древо. Художник Пьеро делла Франческа

Впрочем, связь кипарисового креста с тимьяном-ладаном может быть объясняема в данном случае легко и просто обычным церковным их употреблением и тем благоуханием кипариса и ладана, которое известно каждому набожному русскому человеку и вследствие которого оба эти священные предмета сближаются вместе в представлениях русского народа.