Отец читал записку четыре дня.

Миша знал это точно, потому что Ордынцев подал её в четверг, а вызвали его в понедельник, и все четыре дня в доме было ровно так же, как всегда, и это было хуже всего.

В понедельник отец сказал:

— Садись.

Записка лежала на столе, и на полях её стояли пометки карандашом — короткие, в два-три слова, и много.

— Читал?

— Читал, папа́. Граф дал мне прочесть прежде, чем подал.

— Знаю, — сказал отец. — Он и мне об этом доложил. Он у меня человек утомительный, но чистый.

Он подвинул листы.

— Что скажешь?

— Что всё правда.

— И только?

Миша подумал.

— И что я бы написал то же самое, — сказал он. — Про любое чужое учреждение. Слово в слово.

Отец хмыкнул.

— Вот и я так решил, — сказал он. — На третий день.

Он откинулся в кресле.

— Слушай меня. Я тебя защищать не буду.

— Я не прошу.

— Ты не просишь, а я тебе объясняю, — сказал отец. — Я мог бы это замять. Мне бы стоило одной строки: «оставить без последствий». И никто бы слова не сказал, потому что кто станет спорить.

Он поднял палец.

— И через год ты бы сам это узнал. И через два ты бы приехал в уезд проверять чужой склад, а тебе бы там сказали: а ваши-то книги кто смотрел? А никто. И всё, чем ты два года занимался, стоило бы копейку.

— Я понимаю.

— Не понимаешь, — сказал отец привычно. — Ладно.

Он взял перо.

— Государственный контроль. Полная ревизия за всё время, с мая девяносто второго. Книги, договоры, склады, касса, ваша газета — всё. Старшим назначу Бурмина, я его знаю, он сухарь и никого не боится, потому что ему пятьдесят восемь и он глух к любезностям.

Он подписал.

— Папа́.

— Ну?

— Разрешите напечатать результат.

Отец остановился с пером в руке.

Он посмотрел на сына очень долго — так, что Миша успел пожалеть, что спросил, и успел решить не отступать.

— Какой?

— Какой будет.

— А если найдут дрянь?

— Тогда напечатаю дрянь.

Отец положил перо.

— Ты соображаешь, что говоришь? — спросил он. — Ты в четырёх губерниях читаемый человек. Ты напечатаешь, что у тебя нашли непорядок, — и это разойдётся по всей России в неделю, потому что про мальчика в мундире читают охотно.

— Разойдётся, — согласился Миша. — И я тогда останусь тем, у кого нашли непорядок и кто про это сам напечатал. А если не напечатаю — останусь тем, у кого нашли непорядок и кто про это молчал. Второе хуже, и второе дороже.

Отец потёр бороду.

— Печатай, — сказал он. — Только имей в виду: если найдут дрянь, я тебя защищать не стану. Ни от кого. Даже от матери.

* * *

Терентий Львович Бурмин приехал третьего марта, с четырьмя чиновниками, и первое, что он сделал, — попросил помещение, где можно запереться.

Ему было пятьдесят восемь. Он был длинный, седой, с жёлтым лицом человека, тридцать лет просидевшего над чужими книгами, и говорил медленно, будто каждое слово стоило денег.

— Ваше высочество, я обязан предупредить. Мне поручено проверить, а не составить мнение о пользе. Я не стану писать, хорошо ли вы поступили с крестьянами Козловского уезда. Я стану писать, соответствует ли расход основанию.

— Я знаю, что такое ревизия, Терентий Львович.

— Все так говорят, — сказал Бурмин.

Бремзе встретил их у дверей канцелярии.

Он был в новом сюртуке. Он побрился. Он приготовился к этому дню, как готовятся к дуэли, и на лице у него было выражение торжественной, глубокой, почти счастливой ненависти.

— Прошу, — сказал он.

Комната была подготовлена накануне.

На длинном столе лежали пять книг — текущая, проектная, научная, стратегическая и чрезвычайная. За ними, в порядке, стояли ящики с подшитыми телеграфными лентами по неделям, с июля девяносто второго года. Дальше — договоры. Дальше — акты приёмки. Дальше — лист расходов по собиранию сведений, отдельно. Дальше — реестр входящих Бабина, переписанный им в первую же неделю службы и с тех пор веденный без пропусков.

Один из чиновников присвистнул.

— Это что, всё?

— Это всё, — сказал Бремзе. — Кроме того, что в уездах. Оттуда везут, будет в четверг.

Первую книгу Бурмин открыл сам.

Первая запись в ней была: «Куплено книг счётных пять, за оные два рубля восемьдесят копеек. Уплачено М. Бремзе из собственных до назначения; возмещено 14 мая».

Бурмин прочёл её дважды.

— Вы себе возместили два восемьдесят.

— Возместил, — сказал Бремзе. — Через девять дней, по определению председателя, с распиской. Лист сорок первый.

Ревизор долго смотрел на строку.

— За тридцать один год службы, — сказал он наконец, — я такой первой записи не видел ни разу.

— Благодарю.

— Это не похвала, — сказал Бурмин. — Это означает, что вы её нарочно там поставили.

— Разумеется, нарочно, — сказал Бремзе. — Я знал, что вы придёте. Я не знал только, в котором году.

Работали двадцать один день.

Бабин в первое же утро столкнулся в дверях со вторым чиновником и остановился так, будто наткнулся на стену.

Тот тоже остановился.

— Никанор Степанович?

— Здравствуйте, Аполлон Никитич, — сказал Бабин.

Они постояли.

— Вы теперь здесь.

— Я теперь здесь.

Чиновник кивнул и прошёл, и Бабин потом полдня ронял бумаги.

Вечером Миша спросил.

— Кто это?

— Аполлон Никитич Фаворский, — сказал Бабин, глядя в стол. — Он ту ведомость подписал. В восемьдесят восьмом. Которую я не подписал.

— И что вы теперь чувствуете?

Бабин подумал добросовестно, как всегда.

— Стыдно, — сказал он.

— Вам-то за что?

— За то, что я обрадовался, — сказал Бабин. — Когда он вошёл и увидел мой реестр. Я обрадовался, ваше высочество, а радоваться тут нечему, ведомость-то всё равно подписана.

* * *

Заключение Бурмин подал двадцать четвёртого марта, на девятнадцати страницах, и Миша читал его в присутствии, потому что ревизор пожелал присутствовать.

Крупных злоупотреблений не найдено.

Расходы соответствуют основаниям. Остатки по кассе сходятся до копейки. Договоры составлены правильно. Приёмка ведётся по образцам, поверенным в казённом учреждении, что ревизия отметила особо и с одобрением.

Дальше шли замечания, и их было одиннадцать.

Три из них Миша перечитал по три раза.

**Первое.** Статья «расходы по собиранию сведений».

— Тут семьсот четыре рубля за двадцать два месяца, — сказал Бурмин. — Извольте объяснить, кому уплачено.

— Не указано.

— Я вижу, что не указано. Я спрашиваю, почему.

— Потому что это конторщики, телеграфисты и приказчики, — сказал Миша. — Если я запишу их имена, они лишатся мест в тот же месяц, как эта книга попадёт в чужие руки.

— Она уже попала, — сказал Бурмин. — В мои.

Он положил лист.

— Ваше высочество, я вам скажу как человек, который тридцать один год смотрит казённые книги. По этой статье в России украдено больше, чем по всем прочим вместе.

— Не всеми же.

— Не всеми. Почти никем, — сказал Бурмин. — Она тем и опасна, что честному по ней воровать не нужно, а проверить её нельзя ни у честного, ни у вора. Вы мне сейчас говорите правду. Я вам, представьте, верю. И написать в заключении я обязан то же самое, что написал бы про мошенника, потому что бумага у вас с ним одинаковая.

**Второе.** Формы.

— Сведения из уездов за девяносто второй год собраны по одной форме, за девяносто третий — по другой, — читал Бурмин. — В новой прибавлены две графы и переменено определение нуждающегося.

— Прибавлены, — сказал Миша. — Старое определение было плохое.

— Может быть. Только сложить два года вы теперь не можете.

Миша молчал.

Он молчал долго, и Бурмин, приняв это за упрямство, начал объяснять, и объяснял минуты полторы, прежде чем Миша его перебил.

— Терентий Львович, не надо. Я это знаю лучше вас.

Он встал.

— Мне это объяснили в мае девяносто второго года. Пётр Петрович Семёнов, на Васильевском. Одна единица, один срок, одно определение. Я тогда всё записал и повесил перед глазами.

Он подошёл к стене.

Лист висел там, где висел с ноября девяносто второго, рядом с картой: три линии, три причины.

— А потом мне в марте девяносто третьего показалось, что определение можно улучшить, — сказал Миша. — И я его улучшил. И у меня теперь два года, которые нельзя сложить.

Бурмин записал что-то у себя.

— Это, — сказал он, — я в заключение вставлю отдельным пунктом.

— Вставьте.

**Третье.** Касса листка.

Тут было хуже всего, и Ольхин предупреждал об этом ещё в декабре, а Миша отложил, потому что было не до того.

Листок приносил доход: подписка, розница и с прошлой весны объявления — торговые, уездные, по восемьдесят копеек за строку. Доход этот шёл в общую кассу. Расходы на бумагу, набор и Реутова шли оттуда же.

— То есть, — сказал Бурмин, — благотворительные пожертвования, собранные под покровительством её величества на помощь голодающим, употребляются на содержание газеты, которая печатает объявления купца Пантелеева о продаже овса.

— Употребляются.

— И доход от объявлений купца Пантелеева поступает в кассу, из которой кормят детей.

— Поступает.

— Ваше высочество, — сказал Бурмин почти мягко, — вам это до сих пор с рук сходило только потому, что никто не смотрел.

* * *

Исправляли шесть недель, и одно исправление далось так, как не давалось ничего за два года.

Кассу разделили в неделю: листок стал отдельным предприятием со своей книгой, своим счётом и своим балансом, и Бремзе, к общему изумлению, обрадовался и завёл шестую книгу, против которой сам же воевал полтора года.

Формы свели к одной и вернули определение восемьдесят второго года — то есть худшее, — и напечатали в листке объяснение, отчего сведения за два года несравнимы и по чьей вине.

Реестр закупок завели с первого мая: всё свыше двадцати пяти рублей, с датой, поставщиком, суммой и основанием, и раз в квартал — в печать.

А потом дошло до Аркадия.

Миша объяснял это сам и объяснял плохо.

Отныне всякая выдача по статье собирания сведений — с именем получателя. Имя вносится не в общую книгу, а в отдельный, запечатанный реестр, который хранится у казначея и предъявляется одной только ревизии. Свыше пятнадцати рублей в месяц — с разрешения председателя, письменно. Из своих денег не платить и потом не возмещать: только вперёд, под расписку.

Аркадий слушал, стоя у окна, и ни разу не перебил.

Ему было девятнадцать. Он давно не носил ливреи, ходил в приличном сюртуке, второй год числился при канцелярии писцом, потому что чина у него не было и быть не могло, и делал он всё то же, что делал с мая девяносто второго года.

— Понял, — сказал он, когда Миша кончил.

— Аркадий, я обязан это сделать.

— Да я не спорю, ваше высочество. Ревизор прав. — Он помолчал. — Только вы теперь считайте, что у вас этого больше нет.

— Чего нет?

— Ничего нет.

Он повернулся от окна.

— Вагоны в Козлове помните? Пятого года. Мне их конторщик дал, потому что думал, что я из газеты. Если б я ему сказал: распишись вот тут, Ефим Палыч, а расписку я в запечатанный реестр к немцу отнесу, — он бы мне что дал?

— Ничего.

— Ничего, — согласился Аркадий. — И раненбургские ведомости никто бы не снял. И Стёпку Косого я бы не нашёл, мне про него из кабака сказали, а в кабаке расписок не берут.

Он сказал это без обиды, ровно, как объясняют устройство печи.

— Я, ваше высочество, полтора года был вам полезен ровно тем, что меня в книгах нет. Теперь я в книгах есть. Значит, я вам больше не пригожусь, а пригожусь в другом, только я пока не знаю в чём.

Миша сидел и не находил ответа.

Он искал его весь вечер, и весь следующий день, и не нашёл, и это была первая задача за два года, на которую у него не было даже плохого решения.

— Ты хочешь уйти? — спросил он на третий день.

— Да куда я пойду, — сказал Аркадий. — Я, ваше высочество, вам в мае девяносто второго сказал: если выйдет дело — не задвиньте обратно. Дело вышло. Вы не задвинули.

Он подумал.

— Только вы мне теперь придумайте, кем мне быть. Потому что тем, кем я был, мне больше нельзя, а другим я не умею.

* * *

Странность нашёл не Миша.

Её нашёл ревизор Фаворский — тот самый, — на восемнадцатый день, когда сводил акты приёмки за два года в сводную ведомость, потому что ему велено было проверить, все ли приёмки подтверждены документами.

Он принёс лист Бурмину, Бурмин посмотрел и позвал Мишу.

— Ваше высочество. Это не по моей части, и я это в заключение не вставлю. Но извольте взглянуть.

Ведомость была простая.

Тридцать четыре приёмки товара от поставщика Федосеева с июня девяносто второго по март девяносто четвёртого. По каждой — дата, место, кто принимал, результат.

Из тридцати четырёх двадцать девять были назначены заранее и внесены в маршрут уполномоченного, о чём поставщик уведомлялся, как и полагается по договору, за неделю.

Пять были внезапные, по четвёртому пункту.

Из двадцати девяти назначенных недостачи не обнаружено ни в одной.

Из пяти внезапных недостача обнаружена в трёх.

Миша смотрел на эти два числа минуты две.

— Матвей Карлович, — сказал он потом. — В июле девяносто второго я вам велел завести лист.

Бремзе поднял голову.

— Какой?

— Не в книгу. Отдельный лист. С числом.

Бремзе встал, подошёл к третьему ящику, порылся минуты полторы и достал сложенный вдвое лист серой бумаги.

Он был написан его почерком, с датой в углу.

«21 июля 1892 г. По распоряжению председателя записано: о том, когда и куда поедет проверка, кто-то знает раньше проверки. Дата, час и место известны заранее. Иначе схема не работает. Искать сейчас не велено, дабы не найти не того».

Бурмин прочёл лист, посмотрел на дату и положил его на стол.

— Двадцать месяцев, — сказал он.

— Двадцать.

— И вы не искали.

— Не искал, — сказал Миша. — Мне было тринадцать лет и у меня было двое взрослых, из которых один мне не подчинялся. Я бы нашёл ближайшего и удовольствовался.

Бурмин собрал бумаги.

— Я вам этого не советовал, — сказал он, — и не советую сейчас, потому что это не моё дело. Но если бы это было моё дело, я бы посмотрел не на склады.

— А на что?

— На то, кто составляет маршрут, — сказал Бурмин. — И через сколько рук он проходит, покуда попадёт к поставщику.

* * *

Рук оказалось четыре.

Маршрут составлял Бабин — числа, станции, склады, по каким дням.

Утверждал Миша.

Дальше маршрут переписывался набело в двух экземплярах. Один оставался в канцелярии Попечительства. Второй отсылался товарищу председателя графу Ордынцеву, как полагалось по положению, и подшивался у него в делах.

И третья копия, сокращённая, шла в уездную земскую управу — потому что уполномоченному нужны подводы, а подводы наряжает управа, и нарядить их без числа и места нельзя.

— Итого, — сказал Ольхин, — четыре канцелярии знают заранее, и в каждой сидит от двух до девяти человек.

— Уездную можно убрать?

— Нельзя. Уполномоченный поедет на своих ногах.

Миша сидел над листом до трёх часов ночи.

Он выписал все четыре канала и против каждого — что можно сделать, чтобы проверить, не выдавая, что проверяешь.

Со своей канцелярией было проще всего: Бабин составлял маршрут один и один запирал черновик, и если утечка шла отсюда, то её источник — сам Бабин, а в это Миша не верил и знал, что не верить — не доказательство. Он всё равно вписал его в список.

Оставались два настоящих: канцелярия Ордынцева и уездная управа.

И вот тут он просидел час, не двигаясь.

Потому что первая мысль, пришедшая в голову, была: не граф. Никогда. Он в мае девяносто второго вооружил меня против собственного мнения, он в июле девяносто третьего съел кузьмину кашу до дна, он подал на меня записку, предупредив за четыре дня, и он в этом споре не желает оказаться правым.

А вторая мысль была: всё это не есть доказательство.

Миша встал и прошёлся по комнате.

Он думал о том, что если он сейчас исключит канцелярию Ордынцева из проверки, то сделает ровно то, за что полтора года ест губернаторов: выведет за скобки того, кому доверяет лично. И что доверие — это именно то чувство, которым в России закрыто больше дел, чем взятками.

И что если он поставит ловушку и она сработает на графе, ему придётся идти с этим к отцу.

Он сел и вписал канцелярию товарища председателя в список наравне с прочими.

Наутро он позвал Бабина.

— Никанор Степанович. Маршрут на май вы составите в двух видах.

Бабин моргнул.

— В каких?

— В разных, — сказал Миша. — Числа разные, склады разные, направления разные. Оба будут подлинные, оба за моей подписью, оба запечатаны при вас.

— И куда?

— Первый — в канцелярию его сиятельства, как всегда. Второй — в уездную управу, тоже как всегда.

Бабин очень медленно побледнел.

— Ваше высочество, — сказал он. — Это ведь…

— Да.

— А если сойдётся на графе?

— Тогда сойдётся на графе, — сказал Миша.