Виталий

Эшкорн встретил их запахом дыма и тревогой.

Не той тихой деревенской тревогой, которая бывает, когда корова захромала или сосед не вернулся с поля. Другой. Люди стояли группами, говорили вполголоса, дети не бегали. У колодца двое друидов в дорожных плащах о чём-то коротко переговаривались с Маррой, и та слушала, не отрывая взгляда от дороги, откуда пришли Виталий с Линой.

Он понял, что это и есть Марра, раньше, чем ему сказали. Одета она была как все здесь, в тряпьё, но держалась иначе: прямая спина, плавные движения, лицо человека, которого в этой деревне не переспоришь. Она напомнила ему учительницу физкультуры из школы — немолодую, статную, из тех, при ком старшие пацаны переставали ржать.

Марра увидела их, кивнула своим и шагнула навстречу.

Остановилась. Посмотрела — не как смотрят на незнакомца, а как смотрят на что-то неожиданное в давно знакомом месте. Быстро, оценивающе, с той особой внимательностью, какая бывает у людей, знающих больше, чем говорят.

— Нашла, — сказала она Лине. Не вопросом.

— Нашла, — подтвердила та.

— Крепкий. — Марра обошла Виталия медленно, как обходят лошадь на ярмарке. Он позволил: отчасти потому, что устал спорить с непонятным, отчасти потому, что в деревне было человек тридцать и все они смотрели в его сторону. — Цел?

— Да.

Странное дело: стоило выйти из леса, и стало спокойнее. Он по-прежнему ничего не понимал, но ощущение, что ты за забором, а не в поле, пришло само.

Марра остановилась. Посмотрела на его рубаху — кровь уже почернела и засохла, но её было много.

— Это не твоя кровь.

— Нет. Не моя. Ваших врагов.

Она снова кивнула — коротко, будто это что-то подтвердило в её голове.

— Идём. Там госпожа Торнео. Ей уже лучше. Вам нужно поговорить.

Госпожу Торнео он увидел сразу.

Рыжая. Не та бледная рыжина, что бывает у людей с веснушками и почти прозрачной кожей, — настоящая, тёмно-медная, тяжёлая. Волосы убраны назад, но неаккуратно, несколько прядей прилипли к виску. Высокая — выше Лины, он отметил это сразу. Плечи прямые. Сложена не как те, кто читает книги и вышивает, а как те, кто много двигается и не думает об этом. Зелёные глаза смотрели на него.

Одета была для дороги или для драки: тёмный кожаный корсет туго затянут поверх бежевой рубахи, свободные штаны, сапоги. С первого взгляда — просто, почти грубо, как одеваются наёмники и люди, которым не до украшений. Со второго Виталий разглядел тонкую вышивку цветными нитями по манжетам, ремни с блестящими пряжками, небольшую брошь на плече — простую по форме, но явно не дешёвую.

Эта одежда стоит больше, чем вся деревня. Сразу видно — принцесса.

Она сидела на широкой скамье у одного из домов, прямая, с мокрой тряпкой в руке, которую только что убрала от лица. Рядом стояла служанка — молодая, круглолицая, перепуганная явно сильнее самой госпожи. Чуть поодаль — рыцарь в дорожном плаще, немолодой, рука на рукояти меча; он смотрел на Виталия так, как смотрят на угрозу, которую ещё не отнесли ни к какому разряду.

В жар бросило. Сердце частит. Паничка, что ли? Что за дерьмо со мной сегодня.

Он глубоко вдохнул, выдохнул.

И почувствовал это — не взгляд, что-то другое. Будто кто-то взял его за грудки изнутри и потянул в её сторону. Не больно, не страшно — просто очень неотвратимо. Он мотнул головой.

Она смотрела на него, и лицо её медленно менялось — так меняется у человека, который пытается вспомнить что-то важное. Не узнавание. Скорее ощущение, что должна узнать, и непонимание, откуда.

— Это он? — спросила она у Марры, не отводя взгляда.

— Похоже на то, — ответила Марра.

— Да, госпожа. Я нашла его за лесом, ровно там, где вспыхнуло. — Лина помолчала и добавила неловко: — Как вы?

— В порядке. Перенервничала. — Ей не поверил никто, включая её саму.

— Нужно понять, что происходит. Марра, ты можешь объяснить?

— Только в общих чертах, госпожа. — Марра говорила тихо. — Это древняя магия. Редкая. Она не подвластна ни мне, ни кому бы то ни было из нас. Самый надёжный способ — обратиться к архимагу Воренна. Он должен знать. Если не знает и он — придётся ехать к ордену магов в столицу.

— Кто на вас напал? — Бренн спрашивал Лину. — Чья на нём кровь и что там у вас случилось?

— Маги. Не наши — по запаху не из этих краёв. Трое. Один умел больше остальных. Мы справились.

— Марра, отправь людей к телам. Нужно знать, чьи это были люди. — Марра кивнула, кивнула паре зевак, и те молча рванули в лес. Бренн проводил их взглядом. — Немыслимо. Все знают, что сегодня день обряда.

Виталий стоял и слушал разговор о себе с тем чувством, с каким сидишь в коридоре поликлиники и слышишь через дверь, как врачи обсуждают твои анализы. Слов не разобрать, но новостей ждёшь хороших.

— Кто ты? — спросила Римма.

— Виталий.

Она посмотрела на него снова. Он — на неё.

Итак. Леди Римма Торнео. Молодая, наследница опального маркграфа, наколдовала себе меня. Повезло девочке.

Римма тяжело вздохнула — будто услышала эту мысль.

— Римма Торнео, — сказала она. Коротко, без титула, что его слегка удивило. — Ты из другого мира?

— Да. Меня перенесло сюда когда я мылся. Я бы хотел вернуться обратно, если возможно. И я ничего не знаю о вашем мире и не понимаю, что у вас тут происходит.

В горле пересохло. Он вдруг понял, что зверски хочет пить и есть.

— И вы убили троих людей Злободана в Верендиле.

— Если Верендил — это ваш лес, то да. Троих. Одного я, одного Лина. Третьего, наверное, тигр.

Римма скосила взгляд на Лину. Та стояла в стороне с видом человека, который устал и хочет, чтобы разговор наконец кончился.

— Понятно, — сказала Римма. И больше ничего.

Вперёд шагнул рыцарь.

— Госпожа, — сказал он Римме, не Виталию. — Нам нужно поговорить об этом человеке.

— Говорите.

— Не при нём.

Виталий пожал плечами.

— Я могу отойти.

— Нет. — Бренн теперь смотрел на него. — Останьтесь. Просто послушайте. — Пауза. — Меч.

— Что — меч?

— Отдай.

Виталий посмотрел на рукоять у своего бока. Меч был чужой, снятый с мертвеца. Баланс дурацкий, да и использовать его он не умел. Но за последний час он с ним сросся так, как срастаются с вещью, которой один раз воспользовались по-настоящему.

— Нет, — сказал он.

Бренн смотрел ровно.

— Вы в землях маркграфа Торнео. Я не позволю незнакомцу стоять рядом с госпожой Риммой с оружием. — Он говорил спокойно и не оставлял места для торга.

— Незнакомец только что убил людей, которые шастали по вашим землям и хотели то ли убить, то ли похитить меня и вашу девицу, — перебил Виталий. — И я не бродяга. Меня привела в ваш мир магия вашей госпожи.

Тишина. Служанка Риммы тихо ахнула.

Бренн не шелохнулся. Смотрел, оценивал.

— Меч будет при мне, я буду при госпоже. Понадобится — получишь оружие, если я сочту нужным, — сказал он наконец. — Не спорь. Иначе прикажу связать, и будешь пленником до выяснения.

— Бренн, — сказала Римма.

Ну давай. Скажи ему, чтобы не докапывался. Ты же меня сюда притащила.

— Да, госпожа. — Бренн не убрал руки с эфеса.

— Ты прав. Пока мы не выяснили, что и как, человека нужно разоружить. Но не связывать. И обращаться как с равным, пока не поймём, кто он и зачем здесь.

— С равным? — усмехнулся рыцарь. — Не уверен, что выйдет. Но постараюсь, госпожа.

— Виталий. — Римма смотрела на него пристально. — Отдай оружие. Тебе нечего бояться, если ты ничего от нас не скрываешь.

— Да забирайте.

Он бросил меч на землю — и только потом сообразил, что вот так себя с теми, в чьей ты власти, вести не стоит.

Спокойнее. А то ведь и правда свяжут, посадят у дерева комаров кормить. Чего меня так задело-то? Я и драться им не умею. Недоверие, наверное. Сами меня сюда выдернули — и сами же указывают.

Бренн лёгким кивком указал одному из рыцарей на оружие. Тот молча поднял меч и ушёл. Бренн словно чуть расслабился — так показалось Виталию. Убрал руку с эфеса и подозвал служанку.

— Эда. Объясни нашему гостю правила поведения и обращения с высокими особами. — Он снова посмотрел на Виталия — так, как смотрел на него тренер. Обычный мужик, которого уже настигла старость, но слова которого всегда звучали как база: не обсуждаются, не подвергаются сомнению. Бренн выглядел точно так же. — При моей госпоже ты так вести себя не будешь. — Он поднял руку, не дав возразить. — Понимаю: обстоятельства, ты не здешний, у вас там свои порядки. Но здесь — так. Это неуважение к наследнице. Людей лишают головы и за меньшее.

— Прошу прощения, миледи, — сказал Виталий, решив не нагнетать.

— Госпожа. — поправил его Бренн.

Для него это всё ещё звучало как игра. Миледи, госпожа, маркграф, законы, рыцари. Сказки и учебник истории. Бред.

Римма кивнула ему, встала, посмотрела на тряпку в бурых разводах и бросила её на скамью.

— Марра. Нам бы поесть.

— Конечно, госпожа. Пройдёмте ко мне.

Стемнело. Деревня засыпала под шум леса. Ветер налетал порывами, тревожил кроны. В траве трещали насекомые. Между домами мерцали светлячки — редкая цепочка живых огней.

Дом Марры был небольшой; в деревне у бабушки с дедушкой и то просторнее. Одна комната, занавешенный угол, где ютилось подобие кровати — тюки сена под тканью. Посередине массивный деревянный стол, изрезанный трещинами, по сторонам две широкие лавки, гладкие от рук. У стены пара шкафов без дверок, на полках глиняная посуда. Некрашеные стены, грубо вырубленные окна.

Марра свистнула и посмотрела на пол. Присела, подняла что-то живое, поднесла к лицу, шепнула — и комок засветился мягким жёлтым светом. Она подбросила его, он взлетел, покружил над столом и сел на потолок. В доме стало светло, и люди начали рассаживаться.

Эда и Лина накрывали. Из бочки у дома начерпали воды в кувшин и чаши. Принесли хлебные лепёшки с подгорелой коркой, печёные на углях овощи, жареную птицу.

Мест было впритык. Римма села за стол, рядом Бренн. Ещё один рыцарь встал у окна. Марра села напротив, рядом с ней — старик, которого Виталий раньше не видел. Виталий сел с краю.

Голод был такой, что сводило челюсти, но он не решался тронуть еду первым. Дождался, пока Эда наполнит тарелку Риммы, пока остальные начнут отрывать куски, — и только тогда взялся сам. Мясо было горячее, сухое, жёсткое и несолёное. Выбирать не приходилось.

Вся еда здесь будет такой. Соль дорогая, специй нет, готовят на углях. Ну, приятного аппетита.

Ещё он думал о запахах. От Марры пахло потом — не грязью, просто телом, ровно и сильно, и никого это не смущало. Дезодорантов тут не изобрели, и не изобретут ещё лет восемьсот. Мыло, зубы, вода — обо всём этом он в своё время читал и всегда почему-то представлял себе поживее, чем прочие приключения.

Чистыми, наверное, ходят только те, кто может себе это позволить. От принцессы вроде не воняет, служанка тоже чистая. Лина, как пахнет я не обратил внимания, но выглядит на десятку.

Лина вышла и вернулась с кувшином вина. Марра и Римма наполнили чаши. Виталий, Бренн и второй рыцарь отказались.

Когда голод отступил и за столом стало посвободнее, заговорила Марра.

— Госпожа. Я чувствую между вами связь. Пока слабую — нить, не верёвку. Но она есть. — Она посмотрела на Римму. — Вы его чувствуете?

— Что-то чувствую. — Римма говорила ровно, без лишнего; Виталий уже понял, что это её способ держаться. — Запах. Присутствие. Точнее не объясню.

— Запах — это интересно, — сказала Марра. — Магия разная бывает, но то, что случилось сегодня, — самое редкое и самое тёмное из её проявлений. Отец рассказывал мне о чём-то похожем, когда я была девочкой. Я мало запомнила. Нужен архимаг: у него книги, у него знания. Моих сил здесь не хватает.

— Я не маг, — сказала Римма. — Вся моя магия — человек, упавший с неба.

— Ты была не магом до сегодняшнего вечера. — Марра помолчала. — Камень ответил. Через него он и пришёл. А что именно в тебе проснулось — я не знаю. Это не моя область.

— Какой архимаг? — спросил Виталий.

— Архимаг Воренна, верховный магистр Солдара, — пояснила Лина. — Живёт в Солдаре, в столице. Если уж он не знает — в Воренне не знает никто.

— Значит, едем к отцу. А потом в Солдар. — Не вопросом.

— Езжайте утром, — посоветовала Марра. — Сегодня спать и набираться сил. Но сначала… — Она повернулась к Виталию. — Расскажи. Кто ты, что за мир, как ты сюда попал. Своими словами.

Виталий рассказал. Коротко, но по делу: страна, город, как всё у них устроено, работа, тренировки, ванна, лес. Марра слушала не перебивая. Бренн — с лицом человека, которому рассказывают заведомо невозможное и который ищет, где враньё. Лина уже знала и смотрела в стол. Римма слушала и думала о чём-то своём.

— Твоё тело осталось там, — сказала Марра, когда он закончил. — В той воде. Любопытно.

— Я надеюсь, что оно там живое. И надеюсь, что архимаг подскажет, как вернуть меня обратно.

Марра покачала головой. Не в ответ — просто покачала.

— А если оно мёртвое? — спросил Виталий. — Если через пару дней кто-нибудь найдёт в квартире труп?

— Тогда ты здесь навсегда, — сказала Марра просто. — Но здесь ты живой. Значит, скорее всего, и там живой: магия не станет убивать тебя в одном месте, чтобы перенести в другое. А может, там тебя вовсе нет.

Утешила.

— Он под её властью? — спросил Бренн. Не у Виталия — у Марры.

— В каком-то смысле. — Марра взвешивала слова. — Связь идёт через неё. Если она прикажет, он, возможно, не сможет отказаться. Пока связь слабая — это только догадка. Но со временем…

— Я здесь, — сказал Виталий.

Все посмотрели на него.

— Я вас слышу. Если у вас есть вопросы про то, что я буду делать и чего не буду, — спрашивайте меня. Не её.

Пауза.

— Справедливо, — неожиданно сказала Римма.

Бренн покосился на неё.

— Госпожа…

— Справедливо, Бренн. — Она посмотрела на Виталия прямо, и в этом взгляде не было ни страха, ни восхищения — та же оценивающая внимательность, что и у Марры, только острее. — Виталий. Я не знаю, что вы такое и что с вами делать. Архимаг Коррин, возможно, знает.

— Но одно вы понять обязаны, — сказал Бренн. — Здесь вы свободны, но вы не дворянин. Даже не рыцарь. Титул может даровать маркграф, герцог или король. Прав у вас пока нет никаких. Пока маркграф не решит, что с вами делать, вы гость. Ведите себя соответственно. Эда объяснит, что вам можно.

— А есть другие варианты? — спросил Виталий.

Он подумал о том, что они все с оружием и с магией. И если они решат, что он бесправный крестьянин, то суровая крестьянская доля ему не подойдёт: голод, вонючая похлёбка, сон на полу в землянке, безропотное подчинение — или порка от какого-нибудь фэнтезийного дурака.

Интересно, долго ли ехать до этого маркграфа и что он за человек. Если типичный высокомерный хер с горы — лучше бы мне остаться здесь. Только что-то мне подсказывает, что не позволят. Сейчас они в шоке. А как поймут, что толку с меня ноль и я умею только валять на ковре таких же, как я, — посмотрят по-другому.

— Нет, — сказала Римма. — Но что-то мне подсказывает, что архимаг потребует вас для осмотра.

— Хорошо, миледи. Я в вашей власти. — Виталий выдал всем слабую улыбку.

— Госпожа! — очередной раз поправил Бренн.

— Тогда едем. — Она встала. — Бренн, выезжаем на рассвете.

— Слушаю, госпожа.

Ночь в Эшкорне была короткой — летом светает рано, выспаться не выйдет.

Эда шла рядом с ним, исполняя приказ Бренна. Виталий спросил, нельзя ли это отложить; она ответила, что приказ есть приказ. Лина шла с другой стороны, и ей одной было весело: улыбалась, слушала ночь, дышала прохладой.

Ещё бы. Кошки любят гулять по ночам.

Виталия устроили в маленькой глиняной избушке, размером не больше бани, — чистой, с соломенным тюфяком и кувшином воды. Лина попрощалась и растворилась в темноте, а Эда начала объяснять, как ему следует себя вести.

Большинство он знал и так. Всё сводилось к одному: лебезить, угождать и ни в коем случае никого не обидеть. Иначе дуэль или суд маркграфа. Это если его наделят титулом. А если он останется простолюдином — могут и повесить.

Не знаешь титула и обращения — говори всем «господин» и «госпожа». Не делай замечаний, не перечь. Получишь титул — не позволяй себя оскорблять и требуй извинений: словом или кровью. Но только если обидчик не выше тебя.

Стандартная феодальная лестница. Значит, надо, чтобы меня сделали хотя бы бароном; в рыцари я не гожусь. Интересно, во взрослом возрасте можно научиться драться мечом?

Эда закончила урок и ушла. Рыцари, дежурившие у избушки, проводили её сальной шуткой.

Виталий стянул чужую одежду, помылся как смог, отскрёб чужую кровь — насколько это вообще возможно без мыла и без света. При луне рубаха казалась просто тёмной. Потом надоело тереть. Он лёг и уставился в потолок.

Тело требовало сна. Голова не давала.

Итого. Я в другом мире. Меня призвала молодая девчонка, которая сама не знала, что делает. Я её фамильяр — что бы это ни значило. Приказывать мне она, теоретически, может. Как вернуться домой — неизвестно, и можно ли вообще — тоже. Тело моё плавает в ванне в Кирове. Живое, надеюсь. Областные через две недели отменяются.

С другой стороны — живой. Пока это работает как аргумент.

За стеной тихо переговаривалась стража. Потом замолчала. Потом где-то в лесу коротко и высоко крикнула птица.

Виталий лежал, слушал, как стучит в ушах собственный пульс. Напряжение дня не уходило — навалилось тяжёлым, тягучим комом и требовало выхода.

Тихо скрипнула дверь.

В избушку скользнула гибкая тень. Лина.

— А приблуда-то мёдом намазан, гляди-ка, — донёсся с улицы приглушённый смешок стражника. — Эй, приблуда! Силы побереги!

Смех стих. Осталась ночная тишина.

Лина не ответила им. Подошла к тюфяку бесшумно, остановилась в полосе лунного света и посмотрела на него сверху вниз. Потом одним движением скинула халат и переступила через него, как переступают через порог.

Виталий перестал дышать.

Она была вся из работы и леса: сухая, крепкая, с царапинами на голенях и полосой чужой засохшей крови у ключицы, которую так и не смыла. Ни капли стыда, ни капли жеманства. Она смотрела на него так же, как смотрела днём, — прямо и спокойно.

Он потянулся к ней раньше, чем успел решить, надо ли.

Всё, что копилось в нём с прибытия, — страх, злость на рыцарей, чужой лес, чужая кровь на руках, — стянулось в одну точку и рвануло наружу. Не нежность. Не любовь. Голое, животное «я жив», которому нужно доказательство прямо сейчас.

Лина не возражала. Кажется, ей нужно было то же самое.

Тюфяк был узкий, солома лезла в спину, глиняные стены дышали дневным теплом. Он поймал губами её выдох — она пахла лесом, травой и дымом. Она была сильная, и это оказалось неожиданно хорошо: никто не притворялся хрупким, никто никого не жалел. Дальше он не думал вообще ни о чём — впервые за этот бесконечный день.

Потом они долго лежали молча.

Лина дышала ровно, глядя в тёмный потолок, и, кажется, была вполне довольна собой и им.

Ну надо же. А Машка, значит, просто шалава.

Мысль вышла злая, дурацкая и удивительно приятная. Он даже усмехнулся в темноте.

А потом усмешка сошла.

Он поднёс ладонь к лицу. Помылся он плохо: под ногтями осталась чужая кровь, и запах никуда не делся — железный, тухловатый, липнущий к нёбу.

Тот парень был примерно его лет. Может, младше.

Лина, не открывая глаз, нашла его руку и накрыла своей — тяжёлой, тёплой, шершавой от мозолей.

— Спи, приблуда, — сказала она. — Утром выезжать.