Виталий

Они шли быстро.

Лина не предлагала отдышаться, не спрашивала, как он себя чувствует, — просто двигалась вперёд через лес, и Виталий шёл следом, потому что единственной альтернативой было остаться одному в чужом лесу, без обуви и без понимания, где он вообще находится. Плащ она ему дала, штаны и рубаху тоже нашла где-то — не его размер, великоваты в плечах, зато ноги прикрыты. Уже что-то.

Солнце стояло низко, но ещё не зашло. Лес в этом свете был другим, чем когда Виталий впервые открыл глаза на поляне: тени стали длиннее, золотистее. Деревья здесь тоже были другими — необъятные, корни выходили из земли узлами, как вздувшиеся вены старика. Тихо — не мёртвой тишиной, а той, когда слушаешь и понимаешь, что слышишь слишком много всего сразу.

Я иду по лесу в другом мире. В чужой одежде. За девушкой, которую знаю двадцать минут. После того как меня телепортировало из ванны.

Если бы кто-то из пацанов во дворе сказал ему такое, он бы посоветовал меньше пить.

— Куда идём? — спросил он.

— В Эшкорн, — ответила Лина, не оборачиваясь. — Деревня. Там Марра, она главная у нас, она разберётся лучше меня.

— Разберётся в чём?

— В тебе. И в том, что происходит.

Виталий помолчал, переваривая.

— Звучит не особо обнадеживающе.

— Я имею в виду — поймёт, что твоё появление значит. Я провожу обряды, слушаю лес и зверей, умею кое-что ещё. — Она на секунду замедлила шаг, огибая корень. — Но ты пришёл из другого мира. Это не моя магия. Я нашла тебя, потому что увидела вспышку. Что за вспышка, почему именно ты — это к Марре.

— То есть ты сама не знаешь, зачем я здесь и как появился.

— Нет.

По крайней мере, честно.

Они шли ещё некоторое время молча. Виталий подумал, что никогда прежде ему не приходилось так долго идти вглубь леса — дорогу обратно он не нашёл бы, даже если бы очень захотел. Смотрел под ноги: земля неровная, корни лезут везде, он уже раз едва не споткнулся. Лина шла так, будто знала наизусть каждый камень, корягу и ветку. Наверное, так и было.

— Слушай, — сказал он наконец. — Объясни хотя бы в общих чертах. Где я, кто такой этот тиран, которого ты боишься, кто вы и кто такая Марра. Хочу понимать, во что вляпался.

Лина помолчала — не раздумывая, скорее решая, с чего начать.

— Воренн, — сказала она. — Это наша марка. Пограничная земля. Она входит в Альтерион — союз, старый, с договорами, и советом герцогов. По договору ни один правитель не мог поднять оружие против другого без решения Совета. Это держало мир несколько столетий.

— А тиран его нарушил?

— Да. Несколько лет назад поднял мятеж, сговорился с герцогами, убил короля и сел на трон. Совет не собирался, договор никто не отменял — он просто объявил его недействительным. Кто подчинился ему, получил земли и покровительство. Кто отказался…

— Получил проблемы.

— Получил клеймо изгоя и предателя. — В её голосе не было злости, скорее усталость, с которой говорят о том, что давно стало фактом. — Наш маркграф Торнео отказался. Не потому что любил старого короля — он тоже был не подарок. А потому что присягнуть Злободану значило признать: договор ничего не стоит. Любой, кто достаточно силён, может просто переписать правила.

Виталий кивнул. Это он понял.

— И теперь всех несогласных гоняют всадники? А армии, всё такое? Почему по земле твоего маркграфа спокойно разгуливают чужие люди?

— Его пытаются втянуть в войну, насколько мне известно. Об этом тебе лучше говорить с теми, кто в этом разбирается. А людей держат в страхе, чтобы не высовывались. — Она остановилась, прислушалась к чему-то, потом пошла дальше. — Маги — отдельная история. При старом короле маг служил тому, кто платит, или тому, кому хочет. Злободан это прекратил. Теперь есть академия. Якобы место обучения.

— А на самом деле?

Лина подбирала слова.

— Те, кто туда попадает, через несколько лет уже не могут применить силу без разрешения. Не потому что им запрещают. Просто так выходит после обучения. Слабых делают ещё слабее — намеренно. Сильных ломают дольше, но выходит то же самое. Послушный инструмент, который работает только в чужой руке.

Виталий представил это, и ему стало неуютно.

— Ты почему не там?

— Мы под защитой маркграфа Торнео.

Так. Значит, я в типичном фэнтези. Опальный лорд, тиран на троне, маги под колпаком. Скоро начнётся заварушка. Классика.

— А ты друид, — сказал он, собрав в кучу всё, что она описала.

Лина чуть обернулась.

— Где ты взял это слово? Что оно означает?

— У нас в книгах так называют магов, которые разговаривают с природой, понимают зверей, всё такое. — Он пожал плечом. — Магии у нас нет, а книг полно.

— Не верится мне, что бывает мир без магии. Точно нет? Откуда же вы тогда знаете про магию, если у вас её нет? — Она остановилась и посмотрела на него — по-настоящему, как смотрят, когда хотят понять, не соврал ли человек.

— Совсем, — подтвердил Виталий. — Ни огня из рук, ни магических щитов или молний. Ничего.

— И как вы живёте?

— Нормально живём. По-другому просто.

Она смотрела ещё секунду, потом снова пошла вперёд.

— Друид, — повторила тихо, будто пробуя слово на вес. — Пусть будет друид. Мне нравится.

Темнело медленно — летний вечер не торопился. Сквозь кроны пробивался низкий оранжевый свет, лес вокруг стал гуще, старше. Виталий шёл и думал, что надо бы спросить про своё: надолго ли он здесь, можно ли вернуться, что там с его телом в ванне, в Кирове. Но всякий раз выходило, что вопрос не к месту. Лина явно думала о чём-то своём и разговор вела ровно настолько, насколько считала нужным.

Может, она правда не знает. Будем надеяться, эта Марра знает больше.

— Слушай, — сказал он через какое-то время. — А что вообще значит — появился из другого мира? У вас такое часто?

— Нет. — Пауза. — Хроники говорят о фамильярах. Существа или люди, которых маги призывали из других мест. Но это старые записи. Никто из живых такого не видел. Марра, может, что-то знает — она читала больше меня и знает архимага лично. Он-то точно должен знать.

— Фамильяр, — повторил Виталий. — Это типа питомец?

— Нет. — Лина на этот раз всё-таки усмехнулась — он скорее услышал это, чем увидел. — Связанный. Тот, с кем маг делит силу. Не слуга и не инструмент. Что-то другое.

— То есть кто-то меня призвал.

— Да. И надеюсь, что именно она.

— Кто?

— Госпожа Торнео. Дочь маркграфа.

Вторая героиня. По законам жанра я должен оказаться невероятно крутым, а она — влюбиться с первого взгляда. Посмотрим, насколько это похоже на аниме.

Виталий промолчал. Где-то в ветвях над ними тихо переговаривались птицы — незнакомые звуки, не те, что он знал. Всё здесь было чуть-чуть не так: запахи другие, земля другая под ногами, небо — когда просветы позволяли его увидеть — того же синего цвета, но не совсем.

Живой. Трава настоящая, ноги устают, в животе урчит. Живой и здесь.

Это помогало.

Они шли уже больше часа, когда Лина вдруг замедлила шаг и подняла руку — жест короткий, однозначный. Виталий остановился.

Тишина.

Потом — снова тишина, но другая. Та, которая бывает, когда птицы замолчали не сами, а потому что что-то их заставило.

Лина стояла неподвижно, голова чуть повёрнута. Слушала — не одними ушами, всем телом. Виталий тоже прислушался, но не понимал, что именно искать. Занервничал — и стало слышно, как колотится сердце. Так громко, что весь лес, наверное, тоже это слышал.

Потом впереди и левее, метрах в двадцати, — хруст. Один, чёткий, тяжёлый.

Не ветер. Не зверь.

Шаг человека.

Лина уже двигалась — назад и вправо, тянула его за рукав, беззвучно и быстро. Он шёл следом, стараясь не хрустеть. Самбо не учит бесшумно ходить по лесу, но учит владеть телом, и сейчас это пригодилось. Они отошли шагов на пятнадцать в сторону, прижались за широкий дуб.

Ждали.

Через несколько секунд там, где они только что шли, полыхнуло.

Не вспышка. Не искра. Струя огня, плотная, прицельная, ударила в землю и в дерево рядом, и дерево занялось сразу, снизу доверху, будто его заранее облили чем-то горючим. Жар долетел даже сюда — волна горячего воздуха, запах горелой коры.

— Бежим, — прошептала Лина.

Они побежали.

Виталий не спрашивал куда. Лина знала лес — это было видно по тому, как она двигалась: огибала, ныряла под ветки, не сбавляя хода. Он держался за ней, перепрыгивал корни, один раз зацепился плащом — рванул, ткань треснула, не остановился.

Сзади голоса. Не близко, но слышно.

Потом справа, шагах в десяти, — треск кустов. Что-то большое, быстрое. Виталий среагировал раньше, чем подумал: шагнул вперёд, встал между Линой и кустами, ноги сами нашли стойку.

Из кустов вышел тигр.

Большой. Очень большой — Виталий видел тигров только в зоопарке, но даже там они не казались такими. Этот был выше пояса, широкий в плечах, и смотрел прямо на них — не на него, именно на них двоих — жёлтыми немигающими глазами.

Твою мать. Сожрёт.

Тигр открыл пасть.

Лина рыкнула.

Он не сразу понял, что это она: звук был неправильный, слишком низкий для человеческого горла, слишком точный, слишком похожий на тот, которым тигр собирался ответить. Она рыкнула — и тигр замолчал. Посмотрел на неё. Она сказала ещё что-то, тише, уже почти без голоса, скорее выдох с интонацией.

Тигр развернулся.

И прыгнул в сторону — туда, откуда доносились голоса преследователей.

Там сразу стало шумнее.

Лина уже тянула Виталия за руку дальше, не давая остановиться. Он шёл, но голова отказывалась укладывать это в нормальный порядок.

— Ты только что… — начал он.

— Потом.

— Ты рыкнула на тигра, и он…

— Потом, Виталий.

— Нет, погоди, он же пошёл на людей, он их…

— Они маги. — Она не замедлялась. — Он их задержит. Нам сейчас важнее уйти.

— Хватайте девку! — рявкнул из темноты сиплый голос.

Из кустов вышли трое.

Не разбойники из сказок. Одинаковые куртки из просмолённой кожи, железные бляхи на плечах. Тот, что впереди, — широкий, со шрамом через верхнюю губу — держал длинный меч. Двое других, помоложе, держали пальцы веером, и между ними синими злыми искрами трещало что-то.

Один из молодых вскинул руку — неровный, дёргающийся сгусток синего пламени полетел в Виталия. Тот вильнул корпусом влево, как уходил когда-то от прямого. Огонь прошёл мимо, с шипением врезался в ствол за спиной.

— Лина!

Она уже стояла с выставленными руками. Пальцы скрючились.

Толстая подгнившая ветка над тропой дёрнулась — живая, взвилась вверх и со всего маха влетела молодому магу в лицо. Сухой костяной стук. Парень отлетел назад, искры погасли, он повалился в кусты, зажимая лицо.

— За мной!

Они рванули в чащу. Папоротник хлестал по ногам, Виталий держался за Линой, зацепился плащом — ругнулся. Сзади трещало: тот, что со шрамом, бежал ходко, тяжело дыша, не тратил силы на крики.

Воздух свистнул.

Вокруг щиколоток Виталия захлестнулось что-то холодное и скользкое — как леска, только невидимая. Ноги сковало мгновенно. Он не успел выставить руки — впечатался лицом в мох, пропахав носом прелую землю. Рядом глухо вскрикнула Лина: её зацепило тоже.

— Ну всё, отбегались. — Из кустов вышел старший, тяжело дыша. Меч поблёскивал. Он шёл медленно, уверенно — знал, что добыча никуда не денется.

Виталий рванулся. Путы впились сильнее, пережимая суставы через ткань.

Магия. Против этого самбо не работает. Нельзя взять на захват то, чего не видишь. Нельзя бросить через бедро колдуна.

Меч в руке ловца был огромным. Настоящим. Виталий видел зазубрины на острие и полосу старой бурой крови у гарды.

Лина лежала в трёх шагах. Повернула к нему бледное лицо — в глазах не страх, злая сосредоточенность.

— Листва! — прохрипела она, вытягивая пальцы к кусту дикой смородины.

Воздух вокруг неё закружился маленьким яростным вихрем. Десяток жёстких листьев сорвался с веток, обратившись в парящие бритвы, — с сухим шуршащим треском они прошлись по её ногам, перерубив невидимую удавку. Лина кувыркнулась назад в папоротник — и исчезла. Растворилась в зелени.

Ушла.

Мысль была злая, обжигающая.

Старший стоял над ним, занося клинок.

— Не дёргайся, приблуда. Живьём возьмём.

Папоротник за его спиной взорвался.

Из зелени вылетела угольно-чёрная тень — огромная, беззвучная. Пантера. Широкая, как хорошая лошадь, с матовой шкурой, которая впитывала остатки света. Секунда — и живой снаряд врезался ловчему в спину. Короткий хриплый вскрик, хруст. Тело рухнуло на Виталия, придавило, обдало запахом пота и горячей крови — она хлынула из разорванной шеи толчками, в такт затихающему сердцу.

Виталий вывернулся из-под тяжёлого тела. Рука сама нашла рукоять выроненного меча — тяжёлый, баланс дурацкий, но сталь острая.

Из малинника выскочил маг — тот самый, что получил веткой по зубам. Лицо перекошено, из разбитого рта течёт кровь. Увидел пантеру, заорал. Раздул ладонь, синий костёр в кулаке — и направил кошке в морду.

Пантера прыгнула. Маг оказался быстрым — струя пламени лизнула воздух в сантиметрах от кошачьих ушей. Пантера в воздухе извернулась, покатилась по мху, сбивая огонь со шкуры. Маг уже заносил вторую руку.

Виталий не думал.

Он не умел фехтовать. Он умел одно: заходить в чужое пространство и вкладывать в это всё тело. Тренировки в зале — пятки, бёдра, плечо, вес; ежедневно одно и то же, до тошноты, до автоматизма. Тело и сделало это само, только вместо захвата в руках оказалась сталь.

Три шага, короткий, некрасивый выпад от плеча — и вес, весь, до последнего килограмма, в остриё.

В книгах голову сносят одним ударом. На деле сталь встретила сопротивление: жилы, хрящи, позвонки. Голову отсечь не вышло. Меч завяз где-то на середине горла с глухим чавкающим звуком, и Виталий по инерции въехал в мага плечом, как въезжал в манекен на отработке, и они повалились вместе.

Но этого хватило.

Маг захлебнулся собственным криком. Кровь — тёмная, почти чёрная в сумерках — хлынула Виталию на руки, на рубаху, на лицо. Горячая, солёная. Парень упал навзничь и затих.

В лесу стало тихо.

Только пантера тяжело дышала в трёх шагах.

Виталий стоял на коленях. Пальцы мёртвой хваткой держали рукоять. Внутри всё звенело — та самая эйфория выжившего, чистый адреналин, сердце колотилось о рёбра так, что отдавало в уши. Он был жив.

Пантера сделала шаг к нему.

Жёлтые немигающие глаза смотрели прямо в его окровавленное лицо. Виталий медленно опустил меч. Руки ходили ходуном, страх никуда не делся: он понимал, что если кошка бросится — не успеет даже замахнуться. Но что-то шептало внутри: стой. Не двигайся. Не провоцируй.

Контуры чёрной шкуры поплыли.

Воздух вокруг кошки задрожал, заискрился зеленоватым. Чёрная шерсть стремительно втягивалась, обнажая бледную человеческую кожу. Лапы вытянулись в длинные ноги, спина выпрямилась, по плечам рассыпались тёмные спутанные волосы.

На коленях перед ним сидела Лина. Голая.

Она тяжело дышала. На плече и на животе — алые брызги чужой крови, и это её, кажется, вообще не волновало. Потянулась, как потягивается кошка после сна, и отвела волосы назад, открывая шею.

Виталий застыл.

Меч выпал из ослабевших пальцев, глухо звякнул о корень.

Голова шла кругом от запаха крови и пережитого — и тело, ничего не спросив, откликнулось само. Не на неё даже. На то, что он ещё дышит.

Лина заметила. Взгляд скользнул вниз и обратно. На губах появилась лёгкая усмешка — понимающая, без насмешки.

— Силён ты рубить, приблуда, — тихо сказала она, утирая кровь со щеки. — Всю рубаху изгваздал.

— Ты… — голос сорвался. — Голая.

— Знаю. — Она чуть приподняла бровь, как объясняют очевидное. — Одежда при перекиде рвётся. Только добро переводить. Мы, лесные, к этому привычные. — Пауза. — Я тебя на поляне тоже голым видела. Чего глаза прячешь?

Виталий сглотнул сухую слюну. Между ними проскочило что-то — осязаемое, как воздух перед грозой.

И в этот момент накрыло.

Эйфория схлынула — и под ней оказалось то, что она прикрывала. Его затрясло, крупно, резко. Виталий посмотрел на свои ладони. Они были чёрными от чужой крови. Той самой, которая минуту назад текла в жилах парня, лежавшего сейчас с разворочённым горлом во мху.

Он убил человека. Не в кино, не в игре — по-настоящему, своими руками, чувствуя, как сталь вязнет в живом. Этот парень — злой, страшный, наводивший на него огонь — секунду назад дышал. У него было горло. Артерия. Позвонки. Теперь всё это, мокрое и разорванное, лежало в метре от Виталия в прелой листве.

Тошнота поднялась снизу, острая и настоящая.

— Твою мать, — прошептал он, оседая спиной на ствол. — Я же ему… горло… насквозь.

Лина посерьёзнела мгновенно. Кошачьей пластикой переставила колени, придвинулась вплотную — не стесняясь наготы — и положила тёплые ладони ему на трясущиеся щёки. От её рук пахло живым теплом, и этот запах перебил кровь.

— Тихо. Дыши, Виталий. — Голос стал другим, мягким, воркующим: так успокаивают испуганного зверя. — Твоя правда была. Не ты его — так он тебя. Ты выжил. Дыши.

— Он всё равно человек, — выдавил Виталий.

— Человек, — согласилась Лина. — Злободанов пёс. Он знал, на что шёл, когда надел эти тряпки и сунулся в наш лес. — Пауза. — Первый раз всегда так. Потом не проходит. Просто привыкаешь.

Виталий зажмурился. Ладони её были тёплыми. Дрожь понемногу утихала, оставляя после себя свинцовую усталость.

— Почему они здесь? — спросил он, не открывая глаз. — В лесу.

Лина помолчала. Убрала руки, поднялась. Прямая, белая на фоне тёмного леса.

— Может, они за тобой пришли, — сказала она. — Раньше в Верендил не совались. Раз они здесь — значит, что-то случилось. Надо идти. Прямо сейчас.

Виталий открыл глаза. Посмотрел на неё. На мертвецов в мху. На меч у своих ног.

Поднял меч.

Он никогда не держал в руках ничего тяжелее разводного ключа. Меч был неудобный, тяжёлый, с дурацким балансом. Но кровь на нём была настоящая, и это делало его очень конкретной вещью в очень конкретном мире. Виталий провёл ладонью по клинку — и почувствовал жжение. Сначала лёгкое, потом сильнее: руку тянуло к стали, будто магнитом. Он отдёрнул ладонь.

Показалось.

— Одежду твою где искать? — спросил он.

— В кустах оставила, когда перекидывалась. Рядом.

— Тогда иди одевайся. — Он встал. Ноги держали. — А то мне сложно думать, когда ты так стоишь.

Лина посмотрела на него — и во взгляде мелькнуло что-то, что он не успел прочитать. Потом развернулась и пошла в кусты.

Виталий остался стоять над телами в вечернем лесу. Внутри было пусто и тяжело — как бывает после очень плохого сна, который оказался правдой.

Он подобрал плащ, вытер лицо. Кровь размазалась, но не ушла.

Ну вот. Теперь понятнее, во что я вляпался.

Из кустов вышла Лина — уже одетая. Бросила на него быстрый взгляд. Кивнула в сторону от трупов.

— Идём.

И они пошли.