Римма

Она проснулась не от звука.

Открылись глаза — и всё. Сердце шло часто, как после лестницы. В комнате было темно и тихо, и тишина стояла неправильная, а чем неправильная — Римма сказать не могла.

Опять.

Она полежала, считая до десяти. Считать помогало дома. Здесь не помогло.

Эда сидела на лежанке у двери. Одетая.

— Ты чего не спишь? — спросила Римма.

— А вы?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю, — сказала Эда и встала.

Римма накинула плащ поверх рубахи и сунула ноги в башмаки. Пол был холодный. От холода в голове становилось чуть яснее.

— Пойду посмотрю.

— Куда?

— В коридор.

— Ага, — сказала Эда. — Одна.

В коридоре горели два фонаря, и у поворота стоял Бренн.

Он был в кольчуге. Он был в кольчуге все три недели, каждую ночь, и Римма давно перестала спрашивать, когда он спит. За ним, у лестницы, стояли четверо её гвардейцев. Пятый сидел на ступени и точил что-то маленькое, и на звук шагов поднял голову.

— Госпожа.

— Что-то не так, — сказала Римма.

Бренн выпрямился.

— Что именно?

— Не знаю. — Она услышала, как это прозвучало, и всё равно повторила: — Не знаю. Просто не так.

Он не усмехнулся. Это она в нём и ценила: он никогда не усмехался на такое.

— Здесь крепость Торнео, госпожа, — сказал он. — Ворота заперты изнутри, ключи у меня. На каждом ярусе мои люди, внизу дежурный от ордена. Стены в три локтя. Тревожиться тут не о чем.

— А если всё-таки есть?

— Тогда я подниму людей и разбужу весь город, а вы будете смеяться надо мной до самого замка. — Он кивнул на дверь. — Идите спать, госпожа. Я постою.

Она уже повернулась.

Внизу что-то упало.

Не уронили — упало. Тяжёлое, живое, с той короткой возней после, какая бывает, когда человек пытается встать и не встаёт.

Бренн двинулся к лестнице раньше, чем звук кончился.

Из темноты снизу вышел Ленц.

Он держался за бок. Между пальцами у него было мокро, и мокрое капало на ступени, и он не смотрел ни на пальцы, ни на ступени.

— Напали, — сказал он.

— Кто? — спросил Бренн.

— Не знаю.

— Сколько?

— Не знаю. — Ленц сел на ступень, потому что ноги его туда посадили. — Внизу человек двадцать. Может, тридцать. Есть с ножами, есть телесные. И есть наши.

— Чьи наши?

— Орденские. — Он поднял голову. — Я с ними ел за одним столом. Вон того, рыжего, я знаю четыре года.

Бренн ничего не сказал на это. Он повернулся к гвардейцам.

— Двое — поднять всех. Тихо, без рожка. Ты — вниз по чёрной, найти маршала. Найдёшь — скажешь, что госпожа со мной. Ты — за магистрой Веллой.

— Магистра в крепости, — сказал Ленц. — Она ночевала здесь.

— Тем лучше.

Двое ушли вниз. Двое побежали по коридору. Римма стояла и смотрела, как пустеет её ярус.

— Ленц, — сказала она. — Путь вниз свободен?

— Был. — Он поморщился и прижал руку крепче. — Когда я шёл — дрались в трапезной. Сейчас не скажу.

Эда подошла к окну и посмотрела вниз. Просто посмотрела и вернулась.

— Высоко, — сказала она.

Римма это и так знала. Комнату ей отвели на верхнем ярусе, над двором, и из окна было видно полгорода, и в первый вечер она даже подумала, что это красиво.

— Значит, вниз, — сказал Бренн.

В нижнем зале никто не дрался.

Римма поняла это раньше, чем увидела зал: не было звука. Шли по лестнице, готовые к грохоту, к крику, к чему угодно, — а внизу было тихо, как в церкви.

Пол был занят.

Она не считала. Потом, много позже, она пыталась вспомнить, сколько их лежало, и не могла: память сохранила только то, что идти пришлось не по полу, а между тел.

Двое её гвардейцев. Трое чужих. Старик-привратник, которого она за месяц ни разу не спросила, как зовут.

— Не смотрите, — сказал Бренн, не оборачиваясь.

— Смотрю.

— Тогда смотрите под ноги.

До наружной двери оставалось шагов двадцать.

Из бокового прохода вошла магистра Велла.

Вот она.

Мысль пришла целиком, готовая, будто лежала и ждала.

Три недели заботы. Раз в три дня присылала спросить, как я сплю, не болит ли рука. Коварная…

Велла подняла ладонь и ударила.

Мимо них.

Бренн вскинул щит — Римма увидела, как воздух перед ним пошёл рябью, — и щит оказался не нужен: удар прошёл в сторону, туда, где из казарменного прохода выходили люди.

Их было трое. Все трое в орденском сером.

Первому Велла свернула шею воздухом, не подходя. Второй успел закрыться, и она сняла его защиту одним движением, как снимают крышку с горшка, и второй сел на пол и больше не встал. Третий побежал.

Она убила его в спину и даже не сбилась с шага.

Римма стояла и смотрела.

Она видела магов в зале Майзы каждый день. Она видела, как гоняют по столешнице каплю воды, как зажигают свечу пальцем, как один парень из старших держал в воздухе камень с кулак и гордился этим целую неделю. Она думала, что примерно понимает, что такое сильный маг.

Она не понимала.

— Госпожа Торнео, — сказала Велла. Дыхание у неё было ровное. — Наверх. Быстро.

— Наружу ближе, — сказал Бренн.

— Наружу заперто. Наверх.

И тогда в проходе за её спиной стало светло.

Их вошло много. Впереди маги — четверо, пятеро, Римма не разобрала; за магами люди с копьями и мечами, обычные люди, без гербов и без знаков, и от того, что они были без знаков, стало хуже, чем если бы там был чужой герб.

Впереди всех шла Майза.

Она была в том же буром платье, в каком ходила по залу. Она хромала на правую, как хромала всегда к вечеру. В руке у неё ничего не было.

— Госпожа Торнео арестована именем короля, — сказала Майза. — Не сопротивляйтесь, и все останутся живы. Это касается и вас, магистра.

Она подавала мне тряпицу.

Она говорила: приходи ко мне, если станет совсем худо.

Римма стояла и не могла отвести глаз от её хромой ноги.

— Именем короля, — повторила Велла. — Ты хоть грамоту привезла, или так, на память выучила?

— Отойди, Велла.

— Тридцать один год, — сказала Велла. — Тридцать один год ты не могла удержать ровный щит дольше пяти вдохов. Помнишь, я тебе говорила? Ты тогда обиделась.

Майза не ответила.

— Наверх, — сказала Велла, не оборачиваясь. — Все. Бегом.

Бренн взял Римму за плечо и толкнул к лестнице.

Она обернулась один раз, уже на ступенях.

Велла шла на Майзу через весь зал, спокойно, по трупам, и воздух между ними горел без огня, и люди с копьями расходились от них полукругом, широко, как расходятся от драки собак.

В покоях Бренн задвинул засов. Засов был хороший, дубовый, и обоим было понятно, чего он стоит.

Гвардейцев осталось шестеро.

Римма подошла к окну.

Внизу шла война. Не резня, как в зале, — война: во дворе стояли люди Торнео, стояли плотно, и в них били с трёх сторон, и они держались. Кто-то жёг фонарь на стене — не жёг, а тушил, и тушил магией, и от этого на дворе становилось всё темнее. У конюшенных ворот дрались двое против шести. Дальше, за стеной, горел квартал.

— Сколько их? — спросила она.

— Много, — сказал Бренн. — Больше, чем внизу было.

— Отсюда спуститься можно?

Он посмотрел вниз, потом на неё.

— Верёвок на такую высоту у меня нет. И если бы были — вас снимут в воздухе, как грушу.

— Значит, вниз с боем.

— Госпожа…

— Ты знаешь другой выход?

Бренн молчал. Он не любил врать, а другого выхода не было, и врать пришлось бы.

— Дайте мне сложить людей, — сказал он наконец. — Клином. Я впереди, вы в середине, маг сзади. Ленц, ты держишься?

— Держусь.

— Тогда…

Засов треснул и вылетел.

Майза вошла первой.

За ней трое в сером. Дверь за ними закрылась сама.

У Майзы горел рукав. Не пламенем — тлел, чёрным по бурому, и левую щёку ей рассекло, и кровь шла в морщину у рта и там останавливалась.

Значит, Велла…

Римма не додумала. Не было времени, а потом не стало и желания.

— Госпожа Торнео, — сказала Майза. Голос у неё был тот же, что в зале. Немного усталый. — Идёмте. Вас доставят в Айронвейл и будут судить по закону, честно, при свидетелях. Если пойдёте сейчас, все, кто стоит вокруг вас, доживут до утра. Если нет — не доживёт никто, и начнём мы не с вас.

— Архимаг этого не оставит, — сказал Ленц.

Майза посмотрела на него так, как смотрят на ученика, сказавшего глупость не первый раз.

— Архимага здесь нет, мальчик.

— Он вернётся.

— Вернётся, — согласилась она. — А тут уже никого не будет. Ни её, ни тебя, ни меня. Что он оставит, кому и как — это вопрос для тех, кто доживёт.

Ленц открыл рот.

Маг справа шевельнул пальцами, и у Ленца на горле сомкнулось невидимое. Он захрипел и схватился за шею. Ногти скребли по пустому месту.

Майза улыбнулась.

Это было хуже всего остального, что случилось в ту ночь. Римма видела эту улыбку двадцать шесть раз, у доски с чёрточками, и она была тёплая.

Бренн ударил огнём.

Огонь получился плохой — короткий, рваный, сделанный на бегу. Маг слева принял его на ладонь и отвёл в потолок. Балка занялась и потухла.

— Это всё? — спросила Майза.

Эда шагнула вперёд и повела рукой.

Путы на горле Ленца лопнули. Он упал на колени и задышал.

В комнате стало тихо.

Римма смотрела на свою служанку. Бренн смотрел на свою служанку. Гвардейцы смотрели на свою служанку.

Ленц не смотрел. Ленц вытирал рот и поднимался, и на лице у него было только одно — что он опоздал на полсекунды и что это его вина.

Он не удивился.

Он единственный не удивился.

— Ну наконец-то, — сказала Майза. — Столько лет. Столько лет ты возила ей тазы, и я ни разу тебя не поймала. Хорошая работа, девочка.

— Уведи её, — сказала Эда Бренну. Своим голосом. Тем самым, каким уговаривала есть в детстве.

— Живой или мёртвой, — сказала Майза магам. — Остальных в расход.

Дальше Римма помнила кусками.

Двое магов ударили огнём разом. Огонь пошёл не струёй — простынёй, до стен. Ленц выбросил руки, и над Риммой встало прозрачное. Стало жарко. Потом жарче. Потом жар отодвинулся.

Эда вышла вперёд под самое пламя.

Она подняла ладони, и огонь встал перед ними стеной, и стена начала гнуться. Струи били в невидимое и рикошетили — вниз, в половицы, вверх, в балки. Пахнуло горелой шерстью от ковра.

Эда свела руки — так черпают из бочки, — и невидимое выгнулось внутрь.

Огонь пошёл обратно.

Один маг успел уйти в сторону. Второй не успел. На нём вспыхнула одежда, потом волосы, потом он закричал и упал, и покатился по полу, сбивая пламя.

Эда топнула.

Половица рядом с ним встала на ребро — просто встала, как крышка сундука. Маг перекатился ещё раз и лёг головой в открытое.

— Так, — сказала Эда.

Доска упала на место.

Римма отвернулась. Звук она всё равно услышала.

Эда топнула второй раз, и по полу пошла волна. Доски встали дыбом одна за другой, дошли до чужих и взялись за них, как сухие руки: за щиколотки, за колени, поволокли вниз. Майза качнулась. Маг рядом с ней ушёл в пол по бедро.

Ленц развёл руки, и над ладонями у него закрутились два диска — тонких, с рваным краем, гудящих.

Он бросил.

Первый диск снял голову тому, кто застрял в полу. Второй вошёл в защиту Майзы и рассыпался в ней, как ком снега о стену.

Майза чиркнула воздух пальцами.

Эду швырнуло назад. Она сбила Ленца, оба покатились к стене, и пока они барахтались, чужие выбрались из пола.

— Вперёд! — крикнул Бренн.

Гвардейцы пошли в клинки.

Они шли, как ходят люди, которые всё понимают: молча, пригнувшись, вразнобой, чтобы не собрать всех одним ударом. У двоих на клинках горело — та слабая огненная кромка, которой учат в дружинах и над которой в ордене смеются. Один достал. Римма увидела, как маг в сером отшатнулся, и на плече у него разошлось серое, и под серым было красное.

Больше никто не достал.

Маг сбивал их толчками воздуха, по одному, коротко, экономно. Майза не сбивала вовсе. Она ловила огонь с их клинков и гасила, и Римма видела, как гаснет кромка на лезвии у смуглого гвардейца, и как смуглый смотрит на своё погасшее лезвие тот последний миг, который у него оставался.

Потом Майза чиркнула пальцами по воздуху — резко, наотмашь.

Трое упали разом. Они схватились за лица. У всех троих изо рта пошла тёмная кровь.

Эда охнула и осела на колено. По боку у неё расползалось кровавое пятно.

— Уходим, — сказала она.

— Куда? — спросил Бренн.

— В окно.

Она даже не встала. Она сделала кистью так, будто отбрасывала со стола крошки, и наружная стена лопнула.

Кусок её — плита в две сажени, с известью, с обрывком гобелена — вышел наружу целиком и лёг плашмя. И не упал. Он завис за проломом, над двором, над темнотой, и покачивался, как лодка у мостка.

— На неё, — сказала Эда.

Римма прыгнула первой, потому что её толкнули.

Плита качнулась под ногами. Эда влезла следом, на четвереньках, и не поднялась. Ленц перебрался сам. Бренн шагнул последним, и когда он шагал, Майза бросила ему в спину петлю, и Эда отмахнулась от петли, не глядя, как отмахиваются от осы.

— Держитесь.

Плита пошла вниз.

Это не был полёт. Это было падение, которому не давали упасть — Римма лежала ничком, вцепившись в край, и видела, как двор идёт на неё, и как разбегаются с дороги люди, и как близко уже брусчатка. Ленц накинул на всех прозрачное. Эда, лёжа, вывернула руку назад — туда, к пролому, — и в проломе кто-то закричал.

Приземлились жёстко.

Плита ударилась углом, встала на ребро и сбросила их. Римму отшвырнуло на два шага. В груди щёлкнуло — тонко, отдельно от остальной боли, и дышать сразу стало можно только наполовину.

Ребро.

Она поднялась. Все поднялись. Ленц хромал, Эда шла, зажимая бок, Бренн потерял где-то шлем и не заметил.

— К конюшням, — сказал Бренн. — Переулками.

Город не работал.

Кареты без лошадей стояли посреди улиц, брошенные. Фонари на набережной не горели ни один. Клеть на стене замерла на полпути, и в клети кто-то был, и Римма увидела это и пошла дальше, потому что стоять было нельзя.

За их спинами, во дворе крепости, люди Торнео всё ещё дрались с людьми без гербов.

Эда и Ленц говорили на бегу.

— Двое сзади, через квартал.

— Вижу.

— Твой правый.

— Взял.

Они говорили коротко, ровно, не глядя друг на друга, как говорят люди, которые работали вместе много раз. Римма бежала между ними, зажимая бок, и слушала, и понимала, что не знает ни одного из них.

Столько лет. Тазы, полотенца, «всё обойдётся».

И ни одного дня, когда бы она не знала, где я.

Конюшни горели.

Они увидели это издалека — не пожар, а свет над крышами, ровный, деловой, — и Бренн остановился и постоял секунду.

— Пешком, — сказал он. — Малые ворота, мост, и вдоль реки. К утру будем у переправы.

— До замка пешком далеко, — сказала Римма.

— Значит, будем идти долго.

Мост она узнала раньше, чем добежала.

Серый камень. Чёрная вода. Город на том берегу горел не ярко, тускло, пятнами.

Я тут была.

Я тут уже стояла.

Ворон на перилах не было. Всё остальное было.

Их догнали в двадцати шагах от моста.

Из бокового переулка ударило, и Бренна сняло с ног, и вокруг него сомкнулись силки — не верёвка, что-то светящееся, тонкое, стянувшееся сразу и до кости. Он упал на колено. Попробовал встать. Силки затянулись туже.

— Уходите, — сказал он.

— Нет.

— Госпожа.

— Нет!

Он повернул к ней голову. Из переулка выходили люди — четверо, шестеро.

— Это приказ, — сказал Бренн.

— Ты мне не можешь приказывать.

— Могу. Один раз. — Он посмотрел мимо неё. — Уводите госпожу. Оба. За мост и вдоль воды.

Эда взяла Римму за локоть.

Римма упёрлась. Эда потянула, и рёбра отозвались так, что в глазах потемнело, и она сделала первый шаг сама, чтобы не сделали за неё.

Она не обернулась.

Она бежала по мосту, и держалась за бок, и ревела — некрасиво, взахлёб, глотая, — и ревела не потому, что было страшно, а потому, что уже знала. Он не догонит. Он не выйдет из переулка через минуту, отряхиваясь и ворча. Не бывает такого.

Три недели он стоял в кольчуге под её дверью, и она ни разу не спросила, когда он спит.

За мостом была стена и малые ворота. Ворота были открыты. Никто их не держал.

Они вышли из города в поле.

Поле лежало ровное, серое, скошенное. Пахло травой и рекой. Стена осталась за спиной, и над стеной стояло зарево, а впереди было темно и пусто до самой опушки.

Они прошли шагов триста.

— Стоять, — сказала Майза.

Она шла от ворот, и с ней восемь человек, и все восемь шли ровным шагом, не запыхавшись.

Эда развернулась и ударила первой.

Волна пошла по стерне, поднимая землю. Двое упали. Ленц бросил диск. Диск ушёл в сторону и растаял.

Потом стало быстро.

Римму сбило с ног ударом, которого она не увидела. Она упала на бок, на сломанное ребро, и мир на секунду выключился. Когда включился, Эда лежала в трёх шагах, и вокруг неё воздух был плотный, и Эда не могла поднять голову. Ленц стоял на коленях. Его гнуло к земле — медленно, ровно, как гнёт борца сильнейший борец.

— Этих двоих убрать, — сказала Майза. — Девчонку взять живой. Целой. Аккуратно.

Ленц захрипел.

Римма услышала, как у него в груди что-то подалось. Не сломалось — подалось, с мокрым звуком. Эда выгнулась дугой и не закричала, и от того, что она не закричала, стало ясно, что у неё уже нет воздуха на крик.

Римма поползла к ней.

Её не держали. Её вообще не трогали — она была целая, аккуратная, нужная, и ей позволяли ползти.

Она посмотрела на свою ладонь.

Повязка сползла. Рана лежала поперёк, открытая, и из неё шла кровь — свободно, легко, безо всякого зова, как шла всегда, когда не звали.

Ну.

Ну давай.

Она потянулась к тому месту внутри, куда тянулась двадцать шесть раз в звенящем зале. Место было на месте. Кровь была на месте. Между ними ничего не было — ни моста, ни верёвки, ни двери.

Пожалуйста.

Ленц перестал хрипеть.

И тогда её отпустило.

Не сила отпустила — она сама. Что-то в ней сорвалось с крючка, и Римма перестала звать, и просто закричала, стоя на четвереньках в мокрой стерне, и кровь пошла с ладони вверх.

Она пошла не волоском. Она пошла всей рукой сразу, до локтя, размазанная, злая, и ударила в ближайшего человека, и человек отшатнулся и вытер лицо.

Он вытер лицо.

Всё, что она сделала, — заставила чужого мужика вытереть лицо рукавом.

Она ударила ещё. Кто-то сзади засмеялся. Кровь шла и шла — не туда, куда она гнала, а куда хотела, и из носа тоже пошло, и в глазах стало красно и мутно, и стерня под ладонями сделалась горячей и скользкой.

— Не давайте ей, — сказала Майза откуда-то сверху. — Она себя высушит.

Петля легла Римме на горло.

Воздух кончился сразу, весь. Она увидела близко землю, и на земле — свою кровь, много, чужую по цвету; увидела руку Эды в трёх шагах, разжатую, неподвижную; увидела чей-то сапог.

И в этой темноте, которая уже наваливалась, она поняла одну вещь. Просто и ясно, как понимают вещи, для которых больше нет времени.

Она не сможет. Никогда не смогла бы.

Виталий.

Петля пошла туже.

Виталий.

Ничего. Ни нитки, ни рывка под рёбрами, ни запаха. Чужая рука на затылке и стерня в зубах.

Виталий!

И тогда она заорала.

Не горлом — горло было пережато, из горла шёл сип. Заорало то, что осталось: злость на Майзу, обида за Бренна в переулке, за разжатую руку Эды, за двадцать шесть чёрточек углём на доске, за каплю, которая так и не поднялась.

Крик вышел наружу и пошёл по полю.

Стерня и пыль пошли от неё волной. Кто-то отшатнулся и выругался. У ближнего мага лопнуло что-то в ухе, и он схватился за голову.

Всё.

Больше он ничего не сделал — только шум, только пустой ночной воздух, который никого не убил и никого не спас.

— Кричи, — сказала Майза откуда-то сверху. — Тут некому.

Петля закрылась.

Темнота пошла с краёв, и Римма её пустила — сил держать не было.

И на самом дне, там, где уже не различить, своё это или чужое, под рёбрами один раз тихо потянуло.

Не больно. Ровно.

Виталий…