Виталий

Виталий увидел, как открылись ворота, — и она стояла посреди двора, как стояла когда-то на поляне в лесу: прямая, тёмная, с косой через плечо, с той спокойной звериной уверенностью, которую он ни у кого больше не встречал. За ней — четверо друидов: плетёные шнуры на запястьях, простая одежда, лица, привыкшие к лесу больше, чем к людям.

Тоже наверное превращаются в пантер, одежда у них такая же как у неё. Интересно, они только в пантер превращаются?

А ещё с ними приехал купец.

Настоящий, с телегой, — но товар у него был чудной. Не соль, не железо. Посуда, гладкая и лёгкая, вырезанная из дерева и ещё из чего-то, чего Виталий не знал, — не то кости, не то спрессованной коры. Гребни, застёжки, бусы из семян и полированного дерева. Ткань — грубоватая, но тёплая и живая на ощупь, крашенная лесом, не мареной. Лесной товар. Друидский. Виталий таких вещей в глаза не видел и понял, что за такими на его будущий торг поедут издалека — хотя бы поглазеть.

— Лина.

— Виталий.

Он подошёл. Стоял, глупо не зная, что делать руками, — а она смотрела на него снизу вверх, без улыбки, но и без холода, и в её карих глазах было что-то тёплое и очень усталое.

— Живой, — сказала она. — Стену поднял. Знамя вон повесил. Хороший герб.

— Хороший, — согласился он. И, не сдержавшись, улыбнулся во весь рот. — Рад тебя видеть. Не представляешь как.

— Представляю. По лицу вижу.

Ну хоть кто-то нормальный. Не торгуется, не грозит, не объясняет, где у меня мягко. Просто пришла.

Они говорили вечером, у огня, когда друиды разошлись по двору, купец распряг телегу, а чёрная кошка ушла в темноту за стену — «на охоту», сказала Лина, и Виталий решил не уточнять, на чью.

— Зачем ты уходила? — спросил он. — Тогда, из поместья. Так вдруг.

— Не про тебя речь была, барон, — сказала Лина. — Марра разослала нас по всему югу разом: кто где встал, куда едет, что везёт. Меня — сюда. Верендил, Озёрный город, граница с Балетори. Не Крорн смотреть. Край смотреть.

— И что высмотрела?

— Сперва — тихо. — Она смотрела в огонь. — Ходила трактами да берегом, слушала, и всё было как год назад: пастухи, купцы, обычная дрянь на дорогах. А потом со стороны Балетори людей прибавилось. Не войском — по двое, по трое, но чаще прежнего и тише прежнего. — Она поворошила прутиком угли. — Марра, как узнала, всех свободных поставила лес караулить. А меня с этими четырьмя — сюда.

— Почему сюда, а не в лес со всеми?

— Потому что Крорн — как раз то место, через которое оно пойдёт, если пойдёт. — Лина пожала плечом. — А ещё потому, что я тебя знаю. Даже слишком знаю, чтобы Марра поручила это кому другому.

Прямо сказала. Спасибо, что не заставила гадать.

— А остальные откуда? Купец, друиды.

— Друидов Марра отпустила. Немного. — Лина кивнула на двор, на кошку в темноте. — Не воевать за твоего маркграфа. А потому, что Крорн — замок на двери в наш лес. Возьмут Крорн с юга — следующий Верендил. Мы держим дверь, Барон. А ты в дверях стоишь. Заодно уж и тебя подержим.

— А купец?

— Купец сам увязался. — Впервые за вечер она чуть усмехнулась. — Прознал, что тут новый барон торг завёл и проходящих не режет. Лесные тоже слышат, что где делается. Будет твой торг, барон. К тебе за нашим товаром поедут — больше негде взять.

И этот про торг. Сговорились они все, что ли.

— Пока меня несла дорога, — продолжала Лина ровнее, — мы говорили и с Озёрным. С бароном Тодэосом.

— Это который в озерном городе сидит? — сказал Виталий.

— Он. Тодэос за войну ни за кого. Ему всё равно, чей зад на троне. — Лина подобрала прутик, чиркнула по золе. — Но границу свою он держать будет, крепко. Через них не пройти Балетори в обход. Он подтвердил. Через нас. Это значит, барон, что с одной стороны, с озёрной, тебе в спину не ударят. Одна сторона из четырёх — закрыта. Уже кое-что.

Одна из четырёх. Всё лучше, чем ноль из четырёх.

— Спасибо, — сказал он. И, помолчав: — А что в лесу?

Лицо у Лины стало другим. Не испуганным — она не умела пугаться, — а жёстким.

— Дрянь в лесу, — сказала она. — Лиходеев прибыло. Много. Раньше по трактам сидела куральская рвань, ты их видел, — этих я знаю, эти понятны, голодные и злые. А нынче в самом Верендиле, в глуши, где чужому делать нечего, завелись новые. Ходят отрядами. Эти сидят тихо, точно ждут. — Она сломала прутик. — Я на них охотилась. Взять живым — не вышло: не сдаются. Ни один. Грызут траву, а не сдаются. Такого, Виталий, у обычной рвани не бывает. Обычная рвань живёт, чтоб жить. А эти живут, чтоб не попасться. Разница большая.

— Чьи они? Балетори? Злободан?

— Не знаю. — Лина посмотрела на него. — И вот это мне не нравится больше всего. У лиходея всегда есть хозяин, даже если он сам его не назовёт, — по повадке видно, по оружию, по тому, как жрёт и где спит. А у этих не читается. Их будто нарочно сделали такими, чтоб не читались. — Она отвернулась к огню. — Кто-то сеет их в моём лесу горстями. И я не знаю кто. И до конца, чую, узнаю не по-доброму.

Они помолчали.

— И… да, — сказала Лина ещё тише, не глядя на него. — Ещё я хотела посмотреть, живой ли ты. Это уже не Марра. Это я.

Она сказала это ровно, без нажима, и не стала ничего добавлять, и он не стал. Между ними лежало то, что оборвалось её уходом, — взрослое, без обещаний, честное для обоих. Оба это знали. Оба знали, что сейчас не время, и, может, времени и не будет, и что это тоже честно.

— Хорошо, что ты здесь, — сказал он только.

— Здесь, — сказала Лина. — Пока здесь.

Дальше было то, что Виталий умел, — работа.

Он готовил крепость так, как проектировал бы что угодно на кафедре: от нагрузки. Нагрузка была — Кресвелл. Значит, надо было решить, где она сломается о его стену, а где стена сломается о неё, и во втором случае сделать так, чтоб не насмерть.

Припасы он свёл вниз, в подвал под башней, — сырой, глубокий, единственное место, которое кастелян строил на совесть тоже знало лучшие времена. Зерно, солонину, воду, стрелы, всё, что копили и что теперь тащили из деревни. Радим водил учёт по дощечке, чёркал углём, ругался с бабами, недодававшими мешки.

Данжон, — думал Виталий, спускаясь туда со свечой. — В любой нормальной игре это называется данжон. Я всю жизнь думал, что данжон — где сокровища и монстры с боссами. А его данжон — где мешки с зерном, мукой да прочими припасами. Как всегда, скучнее и страшнее.

Наверху он строил другое.

Дамба на ручье была не только дамбой. Виталий смотрел на неё три дня и увидел то, что видит инженер, а не крестьянин: открыть перемычку разом — и вся стоячая вода уйдёт вниз, в низину, по которой к воротам подходит единственная сухая тропа из деревни. Тропа станет жижей. Конница не пройдёт, пеший увязнет по колено. Викель утвердил его идею.

Он не стал объяснять мужикам. Просто велел сделать в перемычке заслонку, которую можно выбить одним ударом, и поставил над ней человека с наказом ждать слова.

Лебёдки, которыми таскали камень, переставил на стену. К ним заготовили то, что можно сбросить, — брёвна, камни в оплётке, жаровни и мешки с песком, масло. Викель хмыкнул одобрительно: такие хитрости он знал, военный глаз у него был, и он видел, что сработает.

А гарнизон Викель за эти недели вытянул с тринадцати пьяниц до тридцати человек.

Как — Виталий до конца не понял. Отчасти сама крепость сделала: где стучит мельница и идёт торг, там появляется хлеб, а где хлеб — там появляются люди, готовые за него стоять на стене. Пришли трое с последнего торга, остались. Пришёл младший сын с разорённого двора, которому дома не светило ничего. Пришли двое дезертиров с тракта — Викель посмотрел на них, поговорил, дал по шее для порядка и взял.

Тридцать. Не бог весть какие бойцы, половина — мужичьё с копьём, но тридцать, и они ели его хлеб, получали его монету и стояли на стене трезвыми, потому что Викель за пьянку на посту спрашивал с престрастием, и это все уже усвоили.

Тридцать человек. Четверо солдат Торнео — эти настоящие. Викель — один за десятерых. Пятеро друидов и кошка, которую боятся больше врага. И я.

Против барона с армией, за которым Айронвейл, за которым те, кого мне лучше не знать по именам.

Расклад честный. В том смысле, что честно плохой. Но уже не смертный. Тридцать — это не тринадцать.

Он ловил себя на том, что почти не боится осады. Голова была слишком занята нагрузками, заслонками и мешками.

Страх приходил ночью, и приходил не про осаду, а про горло, лёгкие, брюхо — и про ту нитку, что тянула за грудину.

В ту ночь его что-то подняло.

Не болью — тягой. Он сел на тюфяке в темноте, дождался, пока сердце перестанет частить, и первым делом протянул руку туда, где могла бы лежать Лина.

Пусто.

Она не пришла к нему — не обещала, если по-честному вспомнить.

Сам себе придумал, дурак.

Он всё равно полежал, злясь на пустой тюфяк рядом, хоть злиться было не на что: снять стресс не помешало бы, чего уж, — да и соскучился он по ней, просто, по-человечески, без затей. Тоска по её отъезду начала было отпускать, оседать, как муть в воде, — а стоило Лине вернуться, всё внутри опять дёрнулось, будто и не оседало.

Час от часу не легче. Мало мне Кресвелла и бандитов — так ещё и это.

Он прислушался к себе, как прислушиваются к больному зубу: не болит ли, если так.

Болело.

Тянуло не наружу, к воротам, откуда ждёшь беду. Тянуло вниз.

В подвал. Ну конечно. Куда же ещё.

Он снял со стены факел и пошёл.

Ступени были холодные, вытертые до блеска посерёдке, знакомые уже до последней выбоины.

К запрещёнке.

Внизу пахло иначе, чем раньше: сырым камнем, старой соломой — и поверх всего этого теперь стояло зерно и солонина, тяжёлый сытый дух склада. Под лестницей, в глухом углу, стояли четыре рассохшиеся бочки. Виталий отодвинул их — они шли тяжело, ползли по камню с деревянным стоном, — и открыл низкую дверцу в рост согнутого человека.

Он знал, что за ней. Он считал их сам, вслух, тыкая пальцем, чтоб не сбиться. Двадцать восемь.

И всё равно поднял тряпку.

Полосы лежали в два ряда, штабелем, ровно — он пятнадцать месяцев чужое добро на складе стерёг и укладку узнал сразу. Тёмный металл с холодной зеленцой по граням. Факел качнулся, отблеск пробежал и спрятался. Каждая полоса была с тубус для ватмана, тот самый, в котором он таскал чертежи на кафедру. Он помнил вес такого тубуса пустым.

Эти были не пустые.

Двадцать восемь полос холодного железа. То, из-за чего Геллерт готовит войну. То, что едет к тем, кто эту войну ему и готовит.

Он присел на корточки. Он не собирался ничего делать. Он просто хотел уйти — и не мог, как не уйдёшь от края, пока не заглянешь вниз.

Он положил ладонь на верхнюю полосу.

Ладонь прилипла.

По коже пошло тепло. Сначала тепло, потом покалывание — мелкое, злое, знакомое. Так дёргало спину под электродами, когда его гоняли с хондрозом в поликлинику и клали греть под аппарат. В прошлый раз, когда он считал полосы и тронул одну, дёрнуло так же, и он отнял руку.

Сейчас он не отнял.

Он выдохнул, отпустил плечи и позволил этому длиться. Тепло разошлось от ладони к запястью, покалывание стало ровным, почти приятным. Он сидел на корточках в подвале, в круге дрожащего света, держал руку на чужом металле и ждал непонятно чего.

Кончилось разом. Тепло ушло, ладонь остыла, покалывание смолкло.

Он поднял руку.

Полоса, на которой лежала ладонь, была съедена наполовину. Не разрублена, не распилена — именно съедена: верхней половины не было, а срез вышел гладкий, оплывший, с застывшими волнами по краю, как у свечи, которую задули на середине.

Виталий поднёс факел ближе. Осмотрел камень под полосой, доски, свою ладонь.

Ничего.

Ни капли, ни лужицы, ни окалины, ни следа. Металл не стёк, не брызнул, не осел копотью. Половина полосы просто перестала быть. Ладонь была чистая, тёплая, целая; ни ожога, ни отметины.

Куда. Куда оно делось.? Металл не испаряется. Металл плавится и течёт. Он должен был натечь лужей, прожечь доску, спалить мне руку. А тут — ничего. Я что, испаряю железо?

Он опустил тряпку на место — на двадцать семь полос с половиной. Придвинул бочки. Постоял, глядя на них.

Объяснить они ничего не могли.

Наверху, во дворе, было холодно и звёздно, и у догоревшего костра сидела Лина с парой спутников.

Она не спала. Она вообще, кажется, спала мало и урывками, по-звериному. Виталий сел рядом, ткнул сапогом в угли и долго ничего не говорил.

— От тебя пахнет иначе, — сказала Лина.

Он повернул голову.

— Чего?

— Иначе, — повторила она спокойно. — Не хуже. Просто не так, как вчера. — Она смотрела в угли и говорила буднично, как говорят про погоду. — Ты пахнешь как земля после грозы. Как то место, куда било.

Отлично. Просто отлично.

— Ты сейчас как — по-человечески чуешь или по-звериному?

— По-звериному. — Лина пожала плечами. — По-человечески я бы сказала, что ты вспотел.

Он засмеялся, коротко и не весело.

— Барон.

— Ну.

— Что ты там делал, в подвале?

Он подумал, соврать ли. Врать ей не хотелось, а объяснить он не мог, потому что и сам не понимал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я туда пошёл, потому что меня туда тянуло. И там я сделал что-то, чего не хотел делать. И оно получилось.

Лина покивала, будто это был совершенно нормальный ответ.

— У нас про такое говорят: не буди то, что кормится, — сказала она. — Оно потом просит.

За металлом пришли на исходе очередного дня.

Три телеги, десяток возчиков, неприметный старший — не усатый мясник из трактира, другой, но той же породы. Они въехали во двор по-хозяйски, как забирают своё, — потому что и забирали своё. Виталий велел открыть подвал и не мешать. Полосы холодного железа выносили и грузили молча, ходко, привычно.

А потом старший подошёл к нему.

— Господин барон. — Вежливо, но глаза цепкие. — Полос двадцать восемь было. Есть двадцать семь целых и одна… неполная.

А. Вот оно.

— Есть, — сказал Виталий.

Старший ждал.

Виталий подошёл, взял с телеги ту самую полосу — верхнюю, с гладким оплывшим срезом посередине. Половины не было. Ни опилок, ни лужи натёкшего металла, ни следа — просто половины не было, а срез застыл ровной волной.

— Так вышло, — сказал Виталий и положил полосу обратно.

— Как — так?

— Так. — Он смотрел старшему в глаза ровно. — Больше сказать нечего.

Старший смотрел на него, на срез, снова на него. Виталий видел, как тот прикидывает — не соврал ли барон, стоит ли давить.

Не стал давить.

— Дело ваше, господин, — сказал он наконец, ровно. — Мне-то плевать. Моё дело — довезти, что есть, и сказать, что видел. А что это значит и что с этим делать — хозяева решат. — Он повернулся к телегам. — Они у нас насчёт своего добра памятливые.

Телеги ушли за ворота и растаяли на болотной дороге.

Виталий стоял во дворе и смотрел им вслед, и ему было неуютно так, как не было ни от Кресвела, ни от отрядов Балетори без гербов.

Я думал, эта штука — мой секрет. Что я один знаю, что моя рука жрёт их драгоценное железо. А оказалось — не секрет. Оказалось, они привезли счетовода, а счетовод пересчитал.

Теперь они знают, что барон Крорна одной ладонью съел половину полосы холодного железа — того самого, которого во всей марке кует только Торнео и которое стоит дороже людей. И они не знают, как я это сделал. И я не знаю. И вот это, кажется, хуже всего.

Он поймал себя на том, что перебирает в голове варианты — и все они были дурные.

Что видит хозяин, когда ему это доложат. Первое: барон ворует. Плохо, но понятно, за это убивают быстро и без выдумки. Второе: барон умеет портить их товар. Хуже. Тогда я не сосед, а убыток, и убыток надо закрыть. Третье, и самое поганое: барон умеет жрать холодное железо. То есть барона нельзя ни зачаровать, ни, может статься, взять зачарованной сталью. То есть барон — не человек с болота, а вещь, которой не должно быть.

А вещь, которой не должно быть, либо покупают, либо ломают. Третьего с такими вещами не делают.

Он посмотрел на свою ладонь.

Обычная ладонь. Мозоли от вожжей.

Три дня после телег было тихо.

Слишком тихо, если считать честно. Дозор с реза докладывал: прошли двое верхом, к вечеру ещё телега, никого чужого. От Балетори — пусто. Из деревни — ничего, кроме бабы, которая пришла жаловаться, что сосед перегородил канаву.

Виталий разбирал канаву два часа и был этому почти рад.

На четвёртый день у ворот появился человек.

Тот самый, никакой — лет тридцати, в грязной свите, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь. Он не улыбался. В прошлый раз он улыбался и говорил охотно, и от этого весь разговор вышел почти приятельским.

Сейчас он стоял в проёме и ждал, пока Виталий сам к нему выйдет.

— Барон.

Не «господин». Барон.

— Ну.

— Вас ждут, — сказал человек. — Там же.

— Когда?

— Завтра.

Он повернулся и пошёл прочь, и Виталий смотрел ему в спину и понимал, что ему не назвали ни часа, ни условий, ни имени того, кто зовёт, и что торговаться в этот раз, судя по всему, не будут.

Викель подошёл и встал рядом, жуя.

— Поедете, барон?

— Поеду.

— Чего они хотят?

Виталий помолчал.

Чего? Хороший вопрос.

В прошлый раз я приехал с пустыми руками и уехал с кузнецом, каменщиком и жёрновом, потому что был им полезен и дёшев. А теперь я им не дёшев. Теперь я — та самая вещь, которой не должно быть.

— Вот и узнаем, — сказал он.

— А если они не про торг?

— Тогда и посмотрим, чего стоит моя железная кожа. Людей своих возьми. — сказал Виталий и пошёл в башню.

Горло, лёгкие, брюхо.

Спасибо, Хорн. Испортил человеку всю уверенность.