Виталий

Второй раз он спустился в подвал вечером.

К этому часу двор угомонился. Балку над воротами конюшни никто не тронул, только сняли верёвку; двоих ещё днём свезли за деревню и закопали в мокрой земле у болота, где земля брала легко. Виталий поел стоя, у очага, не чувствуя вкуса, и, когда стемнело, взял свечу и пошёл вниз.

Он спускался сюда четвёртый раз за два дня и уже знал на память каждую щербину под ногой. Ступени вели в холод. Пахло мокрым камнем, старой соломой и той особой подвальной сыростью, что лезет под одежду и садится на кости. Свеча выхватывала стену на два шага вперёд, дальше стояла чернота.

Утром я повесил двоих. Сейчас иду разговаривать с третьим, которого, может, тоже стоит повесить. Хороший из меня выходит барон. Плодовитый.

Он переждал на нижней ступени. Руки были в порядке — не дрожали, ничего не просили. Это и было хуже всего. Он думал, что после утра его будет мутить, как мутило после харчевни и после двора поместья, а не мутило. Утром он стоял на телеге, говорил ровным голосом и смотрел, как двое дёргаются на балке, и внутри было пусто и деловито.

Тело привыкает быстрее головы. Запомним и это.

Гурт сидел в той же позе. За сутки он как будто высох ещё сильнее, и седые волосы висели на лицо.

Выглядел старик паршиво. Разбитые губы запеклись, под глазом набрякло, седые космы слиплись, и от него, как от всего тут, несло немытым телом и подвалом. Виталий и сам, надо думать, пах сейчас не розой.

Знал бы ты, по чему я скучаю. Не по интернету. Не по горячему душу даже. По мылу. По зубной пасте. Я чищу зубы веткой и золой, умываюсь из бадьи, и кругом одно и то же: грязь, сырость, вонь и люди, которые моются четыре раза в год по большим праздникам. Средневековье, мать его. В книжках про это не пишут. В книжках это никого не волнует.

Виталий поставил на бочку свечу. Рядом, не торопясь, выложил три вещи: книгу с цифрами, гладкий бронзовый кругляш без знака и флягу. Разложил их отдельно, на виду, как раскладывают инструмент перед работой.

Старик посмотрел на кругляш. Только на него. Один короткий взгляд — и снова в стену.

Ага. Книга — ерунда, а вот эта штука — не ерунда. Уже кое-что.

— Слышал, что было утром?

— Слышал, — сказал Гурт. — Стены тут тонкие.

— И что скажешь?

— Скажу, что вы вчера были неглупый, а сегодня стали опасный. — Старик пошевелил плечами: руки, связанные за спиной, затекли. — Это быстро, господин. Обычно у людей уходит года три.

— Как же ты допустил, что солдатня девок портит в деревне?

Виталий сел на ящик.

— Посидите с моё в этом месте, с этими людьми, а там и скажете, станется вам следить за этим сбродом.

— Гурт, я тебе сейчас скажу, как я это вижу, а ты меня поправишь, если я вру. Годится?

— Как хотите.

— Мне на тебя плевать.

Старик поднял голову.

— Совсем плевать, — повторил Виталий. — Я молод, я тут недавно, ты мне никто. Ты воровал у Торнео пятнадцать лет — Торнео пусть с тобой и разбирается, у него для этого и право есть. Мне ты не сделал ничего. Крепость мне досталась дырявая — так она и была дырявая, разрушил то её не ты, надеюсь.

Он подождал.

— Мне нужно другое. Мне нужно знать, что тут происходит. Что возят, кто возит, кому платят и кто в моей крепости работает не на меня. Всё. Больше ничего.

— И?

— И я тебя отпущу.

Гурт молчал.

— Не сегодня, — сказал Виталий. — Мне нужно время проверить, где ты соврал. Соврал — повешу, тут я, как ты видел, не тяну. Не соврал — выведу за ворота, отдам меч, коня и три дня форы. Иди на все четыре стороны.

— Куда мне идти, — сказал Гурт тихо.

— Туда, откуда ты четыре года получал деньги.

Тишина в подвале стала плотной.

Виталий смотрел, как у старика ходят желваки под сухой кожей.

— Двадцать две монеты в кошельке, — сказал Виталий. — Пятнадцать лет крал целыми телегами, крепость не чинил. Где остальное, Гурт? Не в крепости — я твою башню перевернул, там пусто. Не закопано — ты старик, ты бы не таскал. — Он наклонился вперёд. — Значит, оно там. За болотами. Оно уже давно там, и оно там не одно.

Гурт закрыл глаза.

— Жена, — сказал он. — Умерла. Осталась дочь. Двое внуков. Мальчик и девочка.

— Где?

— В Балетори.

Виталий откинулся к стене.

Ну вот. Вот почему тебя бесполезно бить.

— Давно? — спросил он.

— Давно. — Гурт открыл глаза. Голос у него стал ровный, почти скучный — так говорят о вещах, продуманных до самого дна. — Как понял, что тут будет. Я тут пятнадцать лет сижу, господин. Я эту дорогу знаю лучше, чем маркграф — свой замок. Через Крорн пойдёт война. Она через нас всегда идёт, потому что тут единственное место, где можно пройти, не утонув.

Он поднял голову и посмотрел на Виталия почти с интересом.

— Вы хоть понимаете, куда вас посадили?

— Начинаю.

— Ничего вы не начинаете. — Гурт усмехнулся разбитым ртом. — Ладно. Наливайте.

Виталий встал и зашёл ему за спину. Гурт напрягся — коротко, всем телом, как напрягается человек, знающий, что бывает, когда к тебе заходят сзади. Виталий вытащил нож, поддел верёвку на запястьях и разрезал. Руки у старика упали вдоль тела мёртвым весом, и он зашипел сквозь зубы: в них возвращалась кровь.

— Вперёд давай.

Он связал ему руки заново, спереди, и не туго. Гурт пошевелил пальцами, посмотрел на свои кисти, потом на барона — без благодарности, скорее с расчётом, будто заносил и это в какой-то свой столбик.

— Зачем это, господин?

— Затем, что я с тобой разговариваю. Пей сам, у меня рука не железная.

Старик взял флягу связанными руками и пил, кадык ходил под серой кожей.

— Спрашивайте.

— Что везут из Балетори?

— Не знаю.

— Гурт.

— Не знаю, господин, и это правда. — Он говорил теперь быстро, деловито, как человек, который решился и хочет закончить. — Ящики. Мешки. Заколоченные. Кто их открывает — тот пропадает, и это не сказка, это со мной было: возчик влез, через неделю его вынули из болота. Моё дело было — ворота открыть ночью и телег не считать.

— Ты считал.

— Я считал, — согласился Гурт. — Телеги. Не то, что в них.

— Сколько?

— По-разному. Зимой две-три в месяц. Летом больше. Идут они не только по тракту, но и старой гатью через болото, там, где раньше пастухи гоняли. — Он мотнул головой куда-то в сторону стены. — Оттуда приходят гружёные. Уходят тоже гружёные, только другим.

— Чем?

— От нас рудой, — сказал Гурт. — И металлом.

Виталий сидел неподвижно.

— Откуда руда?

— Из Карвеста везут. Телегами, через тракт, купеческими обозами, всё честь по чести, с бумагами. — Гурт посмотрел на него. — Карвест — порт. Через Карвест маркграф вашу руду и продаёт. Сколько кому продавать — маркграф и назначает, у него на это норма и печать. Так вот, господин: телег через мои ворота идёт больше, чем в норме. Вдвое. Иной раз втрое.

Своя руда. Через собственный порт-союзник. Мимо собственных бумаг. В герцогство, которому Торнео много лет сидят ножом в спину. Прекрасно.

— Только руда?

Гурт помолчал.

— Не только, — сказал он. — Готовый металл. Полосами. Тяжёлый, тёмный, и на нём клеймо отсутствует.

— Не узнать из чьей кузни?

— Не знаю чьей. Но металл особый. — Старик посмотрел на свечу. — Тот, который магию гасит. А такие в Ворене только у Торнео.

Пламя качнулось.

Виталий очень медленно поднял руку и потёр лоб.

Холодное железо. Антимагическая сталь. То, из чего у Бренна была кольчуга и из-за чего он до сих пор ходит и думает, куда делись тёмные звенья.

Геллерт кует её у себя дома. Половину руды оставил себе — на оружие. На войну.

А она телегами уезжает к герцогу.

Стоп. Как её вообще делают.

Он поймал себя на старой привычке — разбирать вещь на то, из чего она собрана, вместо того чтобы её бояться. Сталь, которая гасит магию. В его мире стали, которая что-то гасит, не бывало: там сталь либо ржавеет, либо нет, и весь фокус в углероде да в том, как её греют и бьют. А тут металл пьёт чужую силу, его льют полосами, на нём должно стоять клеймо чьей-то кузни, и Геллерт умеет его ковать, а больше, похоже, никто.

Значит, у Торнео есть то, за что убивают. Секрет. И половину секрета маркграф грузит на телеги и отправляет тем, кто придёт этим секретом его резать. Или, как часто это бывает, кто-то предаёт своего господина и тайком помогает врагам.

— Кто платит? — спросил он.

— Наверняка Балетори. Мне платили не деньгами. — Гурт качнул головой. — Мне платили тем, что моя дочь и мои внуки там живут в доме, а не под забором. Раз в полгода приходил человек и говорил: у них всё хорошо. Иногда приносил письмо. Один раз — рисунок. Внучка рисовала.

Он замолчал. Потом добавил, буднично:

— Если бы я не открыл ворота, письма бы перестали приходить.

— Заложники.

— Не говорите глупостей, — сказал Гурт устало. — Заложники — это когда к горлу нож. А тут никто мне ничего не грозил ни разу. Просто приходил хороший человек и говорил хорошие слова. Я сам всё понимал. Я старик, господин, я не идиот. Я просто выбрал.

Виталий молчал.

— А кто хозяин? — спросил он наконец. — Кто приходит с письмами?

— Люди с большой дороги. — Гурт поднял бровь. — Вы их видели. В трактире, в дне пути отсюда, в углу, в капюшонах. Вы на них смотрели, они на вас смотрели.

Знал. Он и это знал.

— Кто они?

— Бывшие солдаты. Хорошие солдаты. Шпионы. Среди них есть маги, не спрашивайте какие, я не разбираюсь. — Он пожал плечами. — Они тут хозяева уже лет десять. Не маркграф. Не граф. Они. Вся эта земля — их двор, а вы у них — новая собака на цепи, и цепь пока длинная.

— А над ними кто?

— Кто-то очень большой, — сказал Гурт. — Больше меня. Больше вас. Имени я не знаю, а если б знал, не сказал бы — потому что вот тогда бы вы меня точно не отпустили. — Он посмотрел прямо. — Я знаю только, что за проход через мои ворота они платили щедро, а щедро платят тогда, когда у самих не свои деньги.

Виталий взял со стола бронзовый кругляш и подкинул на ладони.

— Что это?

— А, — сказал Гурт. — Это.

— Что это?

— Пропуск. — Старик усмехнулся. — Гладкий. Без знака. Показал на дороге — тебя не тронули. Потерял — подобрал любой, и он ничей. Ни герба, ни имени, ни доказательства. Обвинить меня по нему нельзя. По нему вообще ничего нельзя.

Красиво. Знак, который ничего не значит.

— Он ещё работает?

— Не могу знать, не проверял.

Виталий сунул кругляш в карман. Пальцы наткнулись на другой — тёмный, тяжёлый, с птицей, расправившей крылья. Он и забыл, что таскает его с самого тракта.

Два жетона. Один — от вербовщика графа. Второй — от контрабандистов герцога. Оба лежат в одном кармане, и оба, кажется, ждут, когда я решу, кто я такой.

— Ещё одно, — сказал Гурт.

— Ну?

— В подвале, за той дверью, что под лестницей, лежит металл. Двадцать восемь полос. — Он смотрел спокойно. — Ждали купцов. Со дня на день должны прийти телеги из Карвеста, забрать и увезти. Я вам говорю это сам, господин, чтоб вы понимали: я не торгуюсь. Я плачу.

Виталий встал.

— За что платишь?

— За свободу, — сказал Гурт. — И ещё за одно.

— За что?

Старик поднял голову. И тут, впервые за весь разговор, в его глазах появилось что-то живое.

— Скажите мне, барон, — сказал он, — вы зачем ему служите?

Виталий остановился.

— Кому?

— Торнео. — Гурт сказал это без злобы, почти мягко. — Вы человек не отсюда, это все знают. Вас сюда никто не звал, вы никому не присягали до того, как попали. Вы могли пойти куда угодно. — Он чуть наклонил голову. — Так почему к нему?

— Он меня не убил, — сказал Виталий. — Хотя мог. И его дочь вытащила меня из леса.

— И всё?

— И всё. Мне этого хватило.

Гурт покивал.

— Хороший ответ, — сказал он. — Простой. — Он посмотрел в стену. — Я вам расскажу другой, а вы уж думайте сами. Я родом из Кураля.

Виталий сел обратно на ящик.

— Мёртвые земли?

— Они не всегда были мёртвые, — сказал старик. — Это был город. Порт. Он стоял восемьсот лет. У нас в порту стояли корабли из таких мест, о которых тут никто и не слыхивал. Мой отец был бондарь, а я в вашем возрасте ходил в кожаных сапогах, каких у вашего Викеля нет.

Он замолчал.

— Потом сказали, что барон Кураль держит убийц. Может, и держал, я не знаю, я его в глаза не видел. И три графа — Торнео, Айронвейл и Карвест — собрались и пришли. С двух сторон по суше, флот запер море.

Он говорил ровно.

— Барона убили почти сразу. А потом стояли ещё месяц. — Пауза. — Не воевали, господин. Воевать было уже не с кем. Просто стояли и заканчивали.

Свеча трещала.

Виталий слушал и понимал, что где-то это уже слышал. Не своими ушами — в книге, в кино, в новостях, что шли фоном, пока он ел. Осаждённый город, кольцо, месяц тишины, потом не бой, а уборка. Только там оно было далеко, за экраном, с датой и названием, которое к утру вылетало из головы. А тут напротив сидел человек, который вышел из такого города по сточной канаве, и от него до сих пор словно тянуло тем стоком.

— Мне было двадцать три, — сказал Гурт. — Я вышел ночью через сток, по горло в дерьме. Со мной вышло человек сорок. Дошло восемь.

Он посмотрел на Виталия.

— Тела не хоронили. Знаете почему? Потому что три графа поделили землю и не смогли поделить трупы. Каждый сказал: это не моя земля, пусть чистит сосед. — Он усмехнулся. — Через год там была чума. Теперь туда никто не ходит, и говорят, что земля проклята. Земля не проклята, господин. Земля просто грязная. Её никто не убрал.

Он подвигал плечами.

— Куда деваться восьми? Идти было некуда. Кто пошёл в Балетори — герцог принял, дал землю, не спрашивал. Кто остался — тот на дорогу. С тех пор на этих трактах половина бандитов — куральские. Их не за деньги туда понесло. — Он смотрел мимо Виталия, на стену. — Их понесло, потому что дома нет и людей нет, а душа болит и требует хоть чего-нибудь.

Виталий молчал.

— Так вот, барон, — сказал Гурт. — Айронвейл — сволочь. Тут спору нет. Он вылизал корону, он богат, он набирает армию и он вас убьёт при первой возможности. Всё так. — Он подался вперёд, насколько позволила цепь. — Только из трёх графов, которые месяц стояли над моим городом, самым упорным был не он.

Тишина.

— Ваш маркграф — не добрый человек, — сказал Гурт. — Он просто сейчас слабый. А слабых всегда жалко. И жена его, сука. Хорошо что подохла. Вы поживите тут ещё год, посмотрите, что он делает, когда сильный. Вы же чужак. Вы не можете знать.

Он откинулся к стене и закрыл глаза.

— И ещё. Род Торнео в опале, денег нет, вассалы ненадёжны, король против. Оно, может, и рухнет всё. — Он говорил уже почти сонно. — А когда рухнет, господин, вам надо будет перед кем-то встать на колени. Так вы подумайте заранее, перед кем. Пока вам ещё дают выбирать.

Виталий поднялся.

Он стоял в подвале, среди мокрого камня, и голова у него была совершенно пустая и очень ясная — так бывает, когда тебя ударили, а больно ещё не стало.

Так. Это уже второй. Первым был Хорн — вежливый, улыбчивый, ни разу не соврал. Теперь этот. Разные люди, из разных концов, обоим от меня нужны разные вещи. И оба говорят одно и то же.

«Ты не знаешь, кому служишь».

Ну хорошо. Допустим.

Допустим, Торнео — Ланнистеры. Красивые, гордые, за столом с ними приятно, и всех вокруг они вырезали двести лет назад, а теперь у них плохие времена и их жалко.

А кто тогда Айронвейл? Старки? Ага. Старки, которые лижут сапог узурпатору, скупают магов и открыто набирают армию. Значит, не Старки. Значит, оба Ланнистеры. А кто тогда я? Кто в этих книжках приходит из ниоткуда, без роду и племени, зато с волшебной железякой, и все вокруг наперебой объясняют ему, какой он важный и как он всех спасёт? Я знаю, кто. Такого обычно к третьему тому кто-нибудь буднично убивает, чтоб читатель не расслаблялся. Учтём.

Он взял свечу.

— Гурт.

— Да, господин.

— Ты чего-нибудь ждёшь? Кроме свободы.

Старик подумал.

— Жду, что вы это переживёте, — сказал он. — Мне почему-то хочется, чтоб вы это пережили. Не знаю, зачем мне это.

Виталий пошёл к лестнице.

— И, барон. — Голос догнал его у ступеней. — С вами свяжутся. Скоро. Дорога слишком хорошая, чтоб её оставили человеку, который ни с кем не договорился. Либо вы будете брать и делать вид, что граница на замке, — либо на вашем месте будет тот, кто будет.

Виталий не обернулся.

— Знаю, — сказал он.

Он поднялся по щербатым ступеням, унося свет. Внизу, в темноте, звякнула цепь: старик устраивался на ночь.