Расстался я с вами, милые, расстался!

В наше время огромное количество людей ездит. И, кажется, еще большее — делится в печати своими путевыми впечатлениями. Возникла своя транзитная поэтика, накопились путевые штампы. Вот несколько примеров — на материале заграничного очерка.

Раньше, когда ездило не так много, все было в диковинку. Рассказ об увиденном нередко заменялся эмоциональными всплесками. Вот образец очерка, исполненного пылкой воркотни и щебетливости.

— В Париже меня ждал сюрприз. И что бы вы думали? Собор... Ой, не могу! Парижской богоматери. Это надо же. Меня как-то душевно растеребило сообщение, что Виктор Гюго посвятил собору свой лучший роман. Что ни говорите — со стороны Виктора это очень мило. И что уже совсем трогательно, с каждого выступа карнизов так, знаете, непринужденно, кокетливо выглядывают фигурки прелестных химерочек. Ну, такие чудики! Да и вся архитектурочка, скульптурочки, витражики, портальчики и еще такие штучки, как их? — не то фронтончики, не то фестончики... Вот тут идет так, так, а здесь загибается. Представляете? В общем, этот соборчик уж такой весь грандиозненький, такой капитальненький... Удачи тебе, Нотр-Дамчик!

Вот совсем другой тип очерка, в наши дни уже редкий, а когда-то бытовавший довольно широко. Его можно определить как занудно-величавый.

В ходе посещения мною города Парижа мною был подвергнут осмотру памятник французской архитектуры под названием Нотр-Дам де Пари. В переводе на русский язык означает — «Наша парижская дама». Какая конкретно дама имеется в виду — не установлено. Главной чертой своеобразия стиля архитектуры облика здания собора Богоматери Парижа эпохи средневековья является следующая: наличие присутствия большой степени глубокого раскрытия идеи произведения, правда, к сожалению, религиозной. Однако отдельные недостатки отнюдь не снижают памятника, высота которого 69 метров.

А вот автор очерка, настолько социально озабоченный, что ему некогда разглядывать красоты архитектуры:

Консьержка нашего дома, простая французская женщина Франсуаза мне говорит: «Ах, мсье, как подорожала жизнь, о‑ла-ла! («О‑ла-ла» — непереводимая игра слов, примерно означает: как растут цены!) Возьмите, мсье, масло. Раньше оно было недорогим. Сесибон! Но теперь... Бонжур, я ваша тетя!

Поговорив с Франсуазой, я направляюсь к собору Парижской богоматери. Смотрю — но передо мной усталое лицо Франсуазы, в ушах — ее голос, ведущий грустное повествование об инфляции и спекуляции. Крепись, Франсуаза!

О человеке, который так всего наелся, что от еды лицо воротит, говорят: заелся. Об ином очеркисте можно сказать: заездился.

— В этом году мне ужасно не повезло. Полмесяца проторчал в Лондоне — дождь, туман. Затем Нью-Йорк, опять нехорошо — смог. Потом журналистская судьба забросила меня в Африку — зной, жара.

И, наконец, Париж. О господи, в который раз? И зачем мне опять этот собор! Мне бы домой, к пригоркам и ручейкам, к перелескам и к этим... Как же они называются? А, черт, забыл!

Недавно я прочитал очерк одного поэта. Он строился примерно так.

— Прежде чем сказать о соборе Парижской богоматери, я скажу о себе. Я очень люблю собор Парижской богоматери. Я знаю о нем все: и то, что это готика, замечательный памятник архитектуры и на нем химеры. Все это мое личное, сокровенное. Я бы даже сказал: это я — в камне. Одна химера изображает нахохлившуюся ворону с человеческим лицом. И та же пронзительная мысль: да это ведь тоже я! Бывало, откроешь газету, ищешь, ищешь, а обо мне ни слова, и сидишь вот так же, нахохлившись, с лицом таким человеческим — как у этой вороны.

Наряду со столь бурным и неукротимым влечением автора к самому себе есть и другие формы «самоподачи».

— Я в Париже! У входа в Нотр-Дам знакомлюсь с компанией парижан. Ну, слово за слово. Чувствую, я им нравлюсь! Приглашают меня вечером к себе. Прихожу. И что же? Угощение! Ну и ну. Печенье — тонюсенькое, почти прозрачное, кофе — в чашечках с наперсток. Ха‑ха! Тогда я приглашаю к себе. Ставлю на стол все, что было взято в поездку: сыр, шпроты, колбаса, икра — такая и такая. Вы бы посмотрели, как при виде всех этих яств загорелись глаза малокровных парижан. Прощаемся: мерси боку, тре бьен. Еще бы не тре бьен! Все выставила и не раскаиваюсь. Жаль мне их, бедолаг.

В последнее время все большее распространение получает путевой очерк с семейно-бытовым оттенком.

— Мы с женой оказались в Париже проездом. У нас был всего один день. Уговорились встретиться на Пляс де ля Конкорд, а оттуда пехом — к Нотр-Дам. Стою, жду — нет жены. Тут самое время сказать о моей жене. Она всегда что-нибудь напутает. Однажды в Москве мы сговорились с ней встретиться у Бутылкиных. Так она по ошибке поехала к Фляжкиным. Другой раз в Ленинграде мы должны были встретиться в Эрмитаже — оказалось, что она ждала меня в Доме торговли. Ну вот — жду и соображаю: куда ее могло занести? Зная жену, вычислил — наверное, она ждет меня у собора Инвалидов (что потом и оказалось). В результате в Нотр-Дам мы с женой так и не попали.

И в заключение — отрывок из письма.

«Люська, привет! Вернулась я из турпоездки, побывала во Франции, даже самой не верится. Впечатлений — масса. Прежде всего и самое главное: Булкина — жуткая воображалка и выпендрялка. Значит, так, осматриваем мы собор Парижской богоматери. Ну, что тебе сказать? Собор как собор, весь из себя стильный. В общем, не слабо! Но Булкина... Решили мы всей группой сфотографироваться на фоне собора. Только стали — является вдруг Булкина: «Я не опоздала?» — и становится впереди всех. Как самый ценный экспонат. Я даже рот раскрыла от возмущения (на фото так и получилось). А в Лувре! Мы с Надькой подходим к портрету Моны Лизы. Ее еще Джиокондой зовут. Не Надьку, а Лизу. Только я начала смотреть и переживать — Булкина! Явилась, не запылилась. Простите, говорит, я близорукая, — слышишь? — и просачивается вперед. Гляжу я на Лизу, на Мону, на Джиоконду и от злости никого не вижу. Застилает глаза. Пытаюсь взять себя в руки — смотри, сама себя уговариваю, когда еще будет такой случай. Ничего не получается! Наконец Булкина отвалила, и Надька слиняла, осталась я с Моной Лизой один на один. Но настроение пропало. Тут уж не до Моны.

А вчера мне предложили выступить в нашем молодежном кафе — поделиться французскими впечатлениями. Стала я готовиться, припоминать. А в голове — одна только Булкина. Почище любого собора. У‑у, нахалюга!»

1982