Давным-давно со мною произошел совершенно незначительный случай, о котором я потом часто вспоминал. Жил я тогда под Москвой и мастерил что-то немудреное для домашних нужд. Понадобились клещи, я пошел на станцию в хозмаг. Спрашиваю продавца:

— Скажите, пожалуйста, у вас есть клещи?

Как само собою разумеющееся:

— Нет.

Но они мне были очень нужны, и я сам стал шарить глазами по прилавку. Вдруг вижу — клещи. Говорю:

— Так вот же они лежат.

— А если вы видите, что же вы спрашиваете?

Я был прав, и я же остался в дураках. До сих пор обидно вспомнить.

Павильон на улице. Торгуют виноградом.

Вопрос к продавщице:

— В какую цену виноград?

Она не глядя:

— Цена на ценнике.

— А вам трудно сказать?

— А вам трудно прочитать?

В моих не то чтобы дискуссиях, а, скорее, препирательствах с продавцами, продавщицами были и свои маленькие радости. Но если бы существовал арбитр, который мог бы подсчитать по очкам успехи и поражения двух сторон, — общий счет был бы не в мою пользу.

В чем же дело? Почему так труден путь покупателя к победе в спортивно-полемических схватках с продавцом?

Мне кажется, секрет вот в чем. Для покупателя магазин — необходимость. Для продавца — место работы. Первый в магазин приходит и уходит, а второй там стоит на ногах целый рабочий день. Покупатель поспорит раз в день, и все. А для продавца этот спор, как сказал поэт, —

Поединок покупателя с продавцом — это встреча неопытного самодеятельника с хорошо тренированным профессионалом; у него на вооружении масса заготовок, ловушек, новинок — на все типовые случаи спора. Каждую минуту у него боевая разминка.

Полемические реплики продавца — как прибрежная галька, отточенная бесчисленными ударами словесных волн.

Причем речь вовсе не обязательно идет о прямой ругани. Встречаются и другие, скрытые, или, научно выражаясь, латентные, формы.

Миловидная молодая покупательница просит продавщицу, столь же миловидную и молодую, отрезать ей вот этой синенькой ткани в мелкий беленький горошек — два метра сорок сантиметров. Та отвечает, что может предложить только отрез на два метра девяносто сантиметров — это остаток, не резать же его.

Покупательница (с упреком). Какая вы принципиальная!

Продавщица (вспыхнув). И вовсе я не принципиальная!

— Нет, я вижу, очень даже принципиальная!

— Да сами вы принципиальная... и т. д.

Здесь уважаемое слово превратилось в свою противоположность, чуть ли не в обидный вульгаризм. Ругани не было, но накал борьбы был высокий.

В споре покупателя с продавцом у первого, казалось бы, есть большое преимущество. За ним — очередь. Делая замечание продавцу, он говорит не только от себя лично, а выражает, если можно так сказать, общеочередные интересы. С ним — те, кто стоит за ним и перед ним. Но, увы, это не так. Если несть пророка в своем отечестве, тем более его несть в очереди. Ибо очередь потому и называется живой очередью, что в ней каждый хочет жить. В данном случае — жить в мире с продавцом. Не плевать против ветра. Не мутить воду. Не создавать волны.

Помню полемику с продавцом одного пожилого интеллигента, как ему и полагается, в очках и в шляпе. Опять — очередь: продвигаясь к прилавку, все тихо, напряженно, если можно так сказать, медленно спешат. Впрочем, не торопится только один человек — продавец. Он отпускает товар — как в замедленном киноизображении. Интеллигент начал поединок первым фехтовальным выпадом: он громко сказал: «Товарищи, говорите потише, кажется, продавец спит». В ответ последовало пресловутое, испытанное в боях — «У меня не десять рук». Интеллигент парировал: «Но и не одна же все-таки».

Однако, что́ он бы ни говорил — удачно, неудачно, обоснованно или нет, — никто ему не сочувствовал. Идея справедливости отступала перед горьким житейским опытом: любой конфликт, склока, ссора с продавцом только тормозит дело. И если неторопливого продавца понукать, он станет работать еще медленнее — из принципа.

Что ты ни говори, продавец — хозяин положения. Ты ему начнешь правду-матку резать, а он тебе такой кусок мяса отрежет...

Иной защитник интересов очереди чувствует себя кем-то вроде чуть ли не Мстислава, который, как сказано в «Слове о полку Игореве», зарезал Редедю перед полками касожскими. И вдруг слышит отрезвляющие реплики из защищаемой им очереди: кончайте, мол, ничего это не даст, одно только сотрясение воздуха.

Мы боимся продавца, ну, не боимся, так побаиваемся — вот в чем и смех и печаль. Как определить это наше свойство? Общими словами о пережитках прошлого тут не обойдешься. Речь идет об унылой умудренности, о привычной застенчивости, при которой прямо сказанное слово вызывает тихую оторопь. О глубоко укорененной готовности претерпеть — лучше безмолвно отстаивать в очереди, чем вообще что-нибудь отстаивать.

Перед продавцом — не однородная масса. Тут и те, кто боязливо, хочется даже сказать — богобоязненно, молчит, мысленно посылая продавца очень далеко; и те, кто, не вытерпев, вступает с ним в словесный бой.

Возникает самый кардинальный вопрос: а почему вообще враждуют — явно или тайно — продавец и покупатель?

В сущности, если вдуматься, продавец и покупатель — не противники, не оппоненты, а партнеры, пользуясь старинным словом, соучаствователи. Именно так, а не соучастники мелкой склоки. В самом деле, для чего в магазине продавец? Чтобы продавать. А для чего пришел покупатель? Чтобы купить. Один не обойдется без другого. Их связывает единый и неделимый процесс купли-продажи.

Однако есть тут одна существенная подробность. Покупателю действительно нужно в магазине то-то и то-то купить. А продавец? Он-то как лично заинтересован в том, чтобы товар был продан?

Мне рассказывали об одной иностранке-туристке. Гуляя по Москве, зашла она, сердешная, в гастроном, который москвичи до сих пор зовут по старой памяти елисеевским. Годы уже преклонные, очень устала и поэтому, войдя, попросила дать ей стульчик посидеть. Удивились, но дали. Тогда она вызвала к себе кого-нибудь из начальства. Явился дежурный администратор. Она ему сказала:

— Вот, голубчик, список того, что я хотела бы у вас купить. Скажите, пожалуйста, чтобы все это принесли сюда, я здесь оплачу.

Дежурный администратор выразил сожаление, что выполнить эту просьбу никак не может: сами видите, сколько народу, час пик, просто некому этим заниматься.

Тогда экстравагантная дама взволнованно произнесла:

— Если вы сейчас же не принесете мне все, что тут записано, я вообще перестану ходить в ваш магазин!

Дежурный администратор остолбенел: не от угрозы, а от младенчески-наивного предположения, что это может быть угрозой.

Милая почтенная старушка, да идите вы в магазин, уходите из магазина, — кого это обрадует или испугает?

И вообще — почему нас с вами, читатель, не тянет в универсам, гастроном, магазин «Продукты», «Фрукты», «Овощи» и т. д. и т. п.? Даже не потому, что нас там обхамят, а, скорее, еще и потому, что придем ли мы туда или нет — это для продавца, как говорится, без разницы. Читатель, конечно, возразит, что дело еще в самих товарах, продуктах, фруктах и прочих плодах торговли. И будет, как всегда, прав. Но мы разбираем взаимоотношения покупателя и продавца в чистом, внетоварном аспекте.

У иных молоденьких продавщиц просто во взоре блестит мечта о магазине без покупателей. То-то было бы раздолье! Спокойно постоять за прилавком безо всякой суеты и нервотрепки, вдоволь друг с дружкой поговорить, чайком побаловаться — да мало ли!

Да, бывает — продавец или продавщица отвечают нам грубо. Но часто они вообще не расположены с нами разговаривать. Не в настроении, руки не доходят или еще почему-нибудь, не знаю, но — не хотят. Когда я рассказал приятелю, как покупал в хозмаге клещи, он поведал мне свою историю:

— Моему другу исполнялось пятьдесят лет. Мы, двое его товарищей, решили подарить ему проигрыватель. Приходим в магазин. Продавщица в задумчивой позе. Думает о чем-то своем. Очереди нет, она одна — никто и ничто не мешает ей заняться нами.

— У вас есть проигрыватель?

— Нет.

Но тут мы замечаем — выставлен проигрыватель, и не один.

— А это что?

— Проигрыватель.

— А почему вы сказали, что его нет? Он что, плохой?

— Плохой.

— Покажите нам, пожалуйста.

До чего же ей не хотелось ни говорить, ни показывать. Чудовищным усилием воли она заставила себя взять проигрыватель и продемонстрировать нам. Мы его купили — не благодаря продавщице, а вопреки ей.

На одной из центральных улиц Москвы находится «Булочная-кондитерская». Первый этаж занимает булочная, кондитерская — на втором. Внизу большая вывеска: «Хлебобулочные изделия» Каждый раз, когда я встречаю это могучее словообразование, мне хочется крикнуть: «Автора!» Но я веду речь не о хлебо, простите, булочных изделиях, а о том, что на втором этаже. Там не только кондитерская, но и кафетерий. Можно выпить чашку кофе с булочкой, вафлями или печеньем. Вернее сказать, можно было бы выпить кофе, если бы работал кофейный — как он называется? — автомат, агрегат?

«Булочная-кондитерская» — рядом с местом моей службы. Я часто забегаю туда в рассуждении кофе попить. Но редко, очень редко, может быть, несколько раз за очень долгое время кофейный автомат работал. И вот на днях захожу, поднимаюсь на второй этаж — работает! Выбиваю чек — кофе с пачкой вафель — и слышу голос девушки, отпускающей кофе: «Касса, за кофе больше не получай». Девушка-кофейница выходит из-за прилавка, веселая, сияющая, и говорит юноше, который стоит за столиком, пьет кофе:

— Кажется, моя мечта сбывается.

Он не понимает, о чем речь:

— Какая мечта?

— Машина больше работать не будет!

Помните, читатель, в Англии были луддиты? Если запамятовали, не смущайтесь, дело давнее — конец XVIII — начало XIX века. Название происходит от имени легендарного подмастерья Лудда, который первым разрушил станок. И тем самым положил начало стихийным выступлениям против машин.

И вот на исходе ХХ века я встречаюсь с симпатичной на вид юной луддиткой, которая от души радуется тому, что ее машина вышла из строя — и она, луддитка, может на работе не работать, а сачковать и кейфовать. Для нее кафетерий — не от слова «кафе», а от слова «кайф». Здравствуй, племя младое, незнакомое!.. Где бы ни работать, лишь бы не работать. Встречаются двое:

— Как живешь?

— Неважно. Пока еще работаю...

Ситуация проясняется. Нас не тянет в магазин не только потому, что там могут обхамить, и не только потому, что продавец нам не рад. А еще и потому, что продавцу вообще лень продавать, лень быть продавцом.

Вот он стоит мрачный, неприступный, неразговорчивый. Здоровяк, силушка по жилушкам переливается. Скажите, а почему вы пошли в продавцы? Может быть, лучше было бы взять в руки отбойный молоток и рубать уголек? Как вообще вы оказались за прилавком?

Ведь что такое продавец? Это человек, который лучше сам пойдет к чертовой бабушке, чем пошлет туда покупателя.

Он отпускает товары и вместе с ними отпускает милые шуточки.

Продавец — это профессия, и очень сложная. Это не только знание товаров, цен, владение устным счетом и т. д. и т. п. Это еще и безотказная готовность к услуге, приветливость, улыбчивость, благожелательность к покупателю. Именно он, покупатель, — главное лицо в магазине.

Я пишу все это, и мне самому становится смешно: как же все это далеко от реальности! Чувствуешь себя каким-то утопистом, кем-то вроде Томаса Мора, автора книги «Утопия», написанной, как сейчас помню, в одна тысяча пятьсот шестнадцатом году.

Вспоминаю более недавнее время — свои студенческие годы. В дни экзаменационной сессии перед входом в библиотеку вытягивалась и завивалась длинная очередь. Моя приятельница-сокурсница не выдержала и обратилась к старшему инспектору библиотеки: надо, мол, что-нибудь предпринять. Инспектор ответила по-инспекторски наставительно и строго. Тогда моя приятельница раздумчиво произнесла:

— Если бы не книги, я бы к вам в библиотеку вообще не ходила...

Фраза эта алогична только на первый взгляд. Есть в ней глубокий смысл. Честное слово, если бы не овощи, я ни за что не ходил бы в магазин «Овощи». Если бы не лекарства — в аптеку бы ни ногой. Если бы не хлеб, меня в булочную калачом не заманишь.

Александр Трифонович Твардовский, с трудом одолевая какой-то особенно тягучий и вязкий роман, сказал: «Современная проза рассчитана на волевого читателя». Перефразируя эти слова, можно сказать: наши магазины с их сервисом, ненавязчивым, как его шутя называют, рассчитаны на волевого покупателя.

Магазины любят теперь придумывать себе завлекательные, романтические названия. А я бы иные универмаги, универсамы, магазины и магазинчики называл так: «Воспитание воли», «Выработка характера», «Школа терпения».

Впрочем, на память приходят и совсем другие примеры, даже по-своему трогательные.

Я был в Ленинграде, в командировке. У меня тогда родился сын, и жена поручила купить для ребенка махровую простыню или два больших полотенца, чтобы сшить. В Москве она не нашла. Захожу в ДЛТ — Дом ленинградской торговли. Спрашиваю у продавщицы насчет простыни или полотенец. Она говорит: нет. Я лепечу нечто беспомощное насчет того, что у меня вот сын родился, надо купать, чем вытирать? И как только она это слышит:

— Ребенок! Так вы же просто молодец! Ну, уж для маленького мы что-нибудь найдем.

Куда она уходила — не ведаю. Ждал долго. Возвращается с двумя большими махровыми полотенцами, именно такими, какие мне нужны. Я счастлив, благодарю, и, самое главное, она тоже рада — за меня.

Или такой случай — речь, правда, пойдет не о продавщице, а о кассирше. Приезжаю в небольшой провинциальный городок. Пообедать пошел в местный ресторан, который больше смахивает на столовую, с названием изысканным — не то «Лунная поляна», не то «Солнечная долина». Вхожу. Нечто вроде большого стеклянного стакана, в котором сидит кассирша. Справа от нее меню. Я стал заказывать:

— Дайте мне, пожалуйста, щи суточные.

Едва я успел это произнести, глаза у кассирши сузились, и она еле заметно отрицательно покачала головой. Сначала я не понял, в чем дело, а потом сообразил: кассирша тихо сигналила мне — щи суточные брать не стоит, не качественные.

Стал я называть другие первые блюда: борщ... рассольник... суп гороховый. Как пишут драматурги в ремарках — та же игра. Микродвижениями головы из стороны в сторону кассирша не советовала брать ни первое первое, ни второе первое, ни третье. Она пеклась о моем здоровье! Была моей сообщницей — в хорошем смысле этого нехорошего слова.

Отказавшись от идеи съесть первое блюдо, я перешел ко вторым. Но и здесь, судя по еле заметным сигналам кассирши, блюд, безопасных для желудка, не было. Моему здоровью угрожала вся разблюдовка. Тогда я в полной растерянности спросил: «А что же мне заказывать?» Она негромко и таинственно, как сообщают пароль, шепнула:

— Хлеб и бутылка кефира...

Я так и сделал. Кто знает, не послушайся я советов этой милой кассирши, — писал ли бы я сегодня этот фельетон?

1986