Ведущий. Начинаем дискуссию по давно уже назревшему, где-то даже наболевшему вопросу о. Первое слово — нашему литературоведу. Просим!

Литературовед. Мне очень хочется принять участие в дискуссии... э-э... о! Я считаю, что классику можно ставить, но — не на попа́. Как хотите — по вертикали, по горизонтали, даже по диагонали, но только не на попа́.

1-й режиссер. Это почему же, позвольте вас спросить, не на попа́? Нет, простите, именно на попа́, да еще на какого!

Литературовед. Нет уж, вы меня простите. Я все-таки как-никак литературовед. А это значит, я не просто знаю, ведаю литературу, но и ведаю литературой. Я подчеркиваю это «ой». Ведаю и даже как бы заведую. И мне виднее, куда и как классику ставить. А главное — к чему? Зачем?

1-й режиссер (лихо). Зачем, зачем, а вот затем! И вопрос не только в том, как ставить и экранизировать классику. А еще и в том, как представить на экране самого классика.

Да, классики... Как живые стоят они передо мной. Я словно вижу их. Осязаю. У каждого — свое. Толстой, ясное дело, — борода. Чехов — пенсне. Горький — косоворотка. Я вот снимал ленту о Пушкине, где лично участвовал сам Александр Сергеевич. Так он у меня любил, шутил, кутил — в общем, шустрил страшно. Чувствовалось — как мы говорим, Пушкин пошел. И любопытно, в этой ленте поэт у меня сам объяснялся с кинозрителем, говорил — неглупо, толково, вполне осмысленно. Я смело давал крупный план, или, как мы говорим, крупешник. Снимал его и боково́, и центрово́.

Убежден: режиссеру нужно предоставить полную, ничем не ограниченную свободу. Вот спорят: Лермонтов или Врубель? А я только хочу напомнить — Врубель лермонтовскому Демону все кости переломал.

Нет, нет, только на попа́!

Литературовед. А я, знаете ли, батенька, наоборот, за точность. Если, скажем, на экране лошади (а в прошлом веке, помнится, ездили на лошадях) — пусть они будут похожи именно на лошадей, а не на верблюдов или каких-нибудь там Тянитолкаев. Но и этого мало. Мне важен дух. Чтобы за деталями, за отдельными компонентами — за гривой, копытами, хвостом, за яблоками рысака — не проглядеть самого рысака в яблоках.

В то же время я, известный аккуратист, — против буквализма. Если классик пишет: «Герой снова был на коне», не надо мне подсовывать ту же вышеупомянутую лошадиную морду. Если написано: «Море смеялось», не стоит на экране особенно гоготать.

2-й режиссер (вдумчиво). А мне представляется, истина где-то посередине. Думается так: ставить классику на попа́ можно, но делать это следует весьма бережно и осторожно. Есть «на попа́» и — «на попа́». Одно творчески разрушительно, другое — созидательно. С этим вторым «на попа́» мне по пути.

Тут говорили о том, как изображать самого классика. Но сейчас в кино и на телевиденье дает себя знать еще одна тенденция. Выходит критик и заслоняет собою писателя: трясется за него на бричке или вальсирует на балу с его женой.

Впрочем, если критики заслоняют классиков, то поэты начинают сейчас оттеснять кинорежиссеров. (1‑му режиссеру.) Так что еще неизвестно, кто кого перешустрит.

Артист. Меня глубоко волнуют споры о классике на экране, потому что я отродясь обожаю эту классику. Мне близок Гамлет. Уж и не знаю, как он там выглядит в книге, — не читал. Но в сценарии он мне понравился. Мне показался занятным его вопрос: быть или не быть? Сам я тоже не раз попадал в подобные переделки. У нас, например, проходило одно собранье, и я не знал, быть мне на нем или не быть. Ну никак не мог решить, измучился. Форменный Гамлет! И все эти факты личной жизни кладу в свою, как я выражаюсь, творческую копилку. Или взять того же Дон Кихота. С ветряными мельницами я, правда, не сражался, на такую верхотуру не лазил, но дров наломал немало. (От души смеется.)

Сердитый читатель. С малолетства я люблю одно классическое произведение. Знаю его наизусть. Разбуди меня поздно ночью — прочитаю слово за словом без запинки. Называется оно... Вот только название позабыл. И что же? Включаю это я телевизор, вижу мое дорогое, можно сказать, любимое до боли творенье на экране. Представляете? Ну, думаю, дать бы по мозгам всей постановочной группе — сценаристу, режиссеру, оператору, художнику и директору картины, — вдарить по мордасам, по сусалам, чтобы научить наконец культуре обращения с классикой, чуткости, тонкости и такту.

Сам я телефильм кое-как досмотрел, но дочке велел отвернуться от экрана.

Добрая читательница. А я, знаете, люблю экранизации. Даже еще больше люблю, чем сами экранизируемые произведения. В самом деле — в книге одни только бледные типы, «мертвые души», а на экране — «живые картинки». Вот у Чехова рассказ — «Каштанка». Написано хорошо, не спорю. Однако название — не ахти. Почему Каштанка, а не Шарик или Тузик? Или Полкан? Зато как увидела заголовок: «Мой ласковый, нежный пес» — сразу стало теплее на душе. Вот это действительно по-чеховски — мягко, тонко, ненавязчиво.

Иной раз встретишь экранизатора, так просто взяла бы и задушила... В объятьях.

Ведущий. Завершает дискуссию наш дорогой, самобытный прозаик, автор целого ряда инсценировок и экранизаций. Прошу его приветствовать.

Писатель. Классика! Какая же это даль, ширь, неоглядь наших просторов, и тут же — не осенний мелкий дождичек, что брызжет и сыплет сквозь туман по забуревшему разностволью...

Здесь, на дискуссии, много было задето разных вопросцев и проблемушек, связанных с классикой. Дозвольте и мне изронить живое, меткое писательское словцо. Други мои верные! Не надо классиков ни искажать, ни кантовать. Мы этого не любим.

Ведущий. Разрешите подвести краткие итоги дискуссии, которая протекала и протекла на наших глазах.

Говорят, истина рождается в спорах. Не знаю, родилась ли она в ходе нашей дискуссии. Если нет — затеем новую. Будем спорить до тех пор, пока истина не родится.

Вперед, к новым дискуссиям!

1985