Перед закрытием первого дня суда я передал через Гринёва весточки родным. Барбаре — что жду не дождусь конца процесса, чтобы её увидеть. Родителей поблагодарил за подарок ко дню рождения, за платки; подтрунил над отцом из-за щегольского галстука-бабочки — впервые видел его в таком; и попросил, чтобы мать на второй день не приходила, а осталась в гостинице и отдохнула.

Когда наутро меня ввели на скамью подсудимых, я заметил, что её нет. Хоть я сам об этом и просил, это меня встревожило: а вдруг ей и вправду плохо, а мне не сказали. Но потом я увидел на её месте сестру Джессику. Я и не знал, что она тоже приехала в Москву. Раз она здесь, значит, с матерью всё в порядке: иначе Джессика была бы при ней. А её присутствие, я знал, сильно облегчит родителям это испытание: она умела так поддразнивать, что им становилось легче.

Разделавшись с этими тревогами, надо было сосредоточиться на собственной участи.

Заседание началось ровно в десять утра. Гринёв задал ещё с полдюжины вопросов и передал меня Руденко для повторного допроса.

На этот раз сомнений, чего он добивается, не было.

В. Взлетев 1 мая из Пешавара, над какими странами вы прошли?

О. Над частью Пакистана, над небольшой частью Афганистана — какой именно, не знаю, — и над Советским Союзом.

В. Иными словами, вы нарушили воздушное пространство Афганистана?

О. Если власти разрешения не давали, то нарушил.

В. Никто из афганских властей вам разрешения не давал?

О. Лично мне — не давал.

В. А ваше начальство ничего об этом не говорило?

О. Нет.

В. Стало быть, вы нарушили суверенитет нейтрального государства Афганистан?

О. Если разрешения моему отряду не давали, то да.

В. А получал ли ваш отряд когда-нибудь разрешение на полёты вдоль границ Советского Союза?

О. Понятия не имею.

И снова от Гринёва ни единого возражения, хотя такие показания были для меня убийственны.

На следствии я считал, что упоминать полёты вдоль границы безопасно. Полагая, что в них нет ничего противозаконного, я даже напирал на них, чтобы отвлечь внимание от версии об одном-единственном пролёте. Теперь я понял, что это была ошибка. Если разрешения у стран, над которыми мы шли, не спрашивали, эти полёты тоже незаконны. А раз так, я не «оступившийся впервые», а человек, за которым числится целый ряд прежних «преступлений».

Разговор, последовавший сразу за этим, был до того нелеп, что зал засмеялся. Но для дела Руденко он был важен.

В. А получал ли ваш отряд когда-нибудь разрешение на полёты с вторжением в пределы советской территории?

О. Полагаю, что нет.

В. Полагаете. Может быть, скажете что-нибудь определённее?

О. Если бы такое разрешение и было получено, это касалось бы вышестоящих инстанций, и я бы о нём ничего не знал.

В. Будь такое разрешение, вы, очевидно, не стояли бы сегодня на скамье подсудимых.

О. Оттого я и полагаю, что разрешения у нас не было.

Руденко снова установил мою высоту в шестьдесят восемь тысяч футов и спросил: — Именно на этой высоте вас сбила советская ракета?

О. Именно на этой высоте меня чем-то сбило.

В. Вы говорите, вас сбило чем-то?

О. Я понятия не имел, чем именно. Я этого не видел.

В. Но на этой высоте?

О. Да.

Огласили донесение некоего майора Воронова, который, как было сказано, командовал ракетным расчётом. Согласно донесению, «когда самолёт вошёл в зону поражения на высоте свыше двадцати тысяч метров, была пущена одна ракета, и её разрыв уничтожил цель».

Насчёт моей рации мы с Руденко сыграли вничью: он твердил, что я не воспользовался ею из страха обнаружить себя, я — что из-за малой дальности.

Затем взялись за мои карты, и особое внимание привлекли запасные маршруты через Финляндию, Швецию и Норвегию.

С упоминанием Будё пришло и особое удовольствие — одно из немногих до сих пор: «чёрный флаг».

В. Перед вылетом 1 мая 1960 года полковник Шелтон вручил вам кусок чёрной ткани. Для чего она предназначалась?

О. Не знаю. Я уже сидел в самолёте, когда получил её от полковника Шелтона. Он велел передать этот кусок чёрной ткани представителям отряда 10-10, которые должны были встретить меня в Будё.

В. На случай успешного полёта над Советским Союзом?

О. Тогда он полагал, что полёт будет успешным.

В. Это был ваш конечный пункт, и встретить вас должны были представители отряда 10-10?

О. Да.

В. И вы должны были передать им этот кусок чёрной ткани, который Шелтон дал вам перед вылетом в СССР?

О. Да.

В. Иными словами, эта ткань была чем-то вроде пароля?

О. Понятия не имею.

В. А как вы думаете?

До сих пор я подавлял искушение поддеть Руденко, зная, что это может выйти мне боком. Но в этот тупик он завёл себя сам.

О. Я не думал, что мне понадобится пароль: самолёт сам по себе был доказательством, кто я такой.

В. Самолёт сам по себе и сам Пауэрс. Но зачем этот кусок ткани?

О. Не знаю. Другого указания на этот счёт я не получал. Явно раздосадованный, Руденко сказал: «Оставим эту тему».

Каким бы пустяком это ни казалось, тут наступил перелом. Поняв, что Руденко иногда можно выбить из колеи, я перестал только обороняться. Отныне я решил заставить его добывать ответы вдвое большим трудом.

Он тут же влез в новые дебри — с дублирующими картами.

Как уже говорилось, мне выдали комплект карт для выхода к границе на случай, если я окажусь на земле, — чтобы найти рубежи СССР. Изначально на них стояли штампы «Секретно» и «ВВС США», но кто-то предусмотрительно вырезал эти слова ножницами. А кто-то другой сунул в самолёт второй комплект, где слова остались. Обычная армейская неразбериха. Но увидеть это Руденко был не в состоянии. Ему требовалось объяснение.

В. Здесь всё совершенно ясно, подсудимый Пауэрс. Две карты с вырезанными обозначениями были при вас и должны были, как вы сказали, помочь вам выбраться из Советского Союза, а две другие карты находились в самолёте, который вы по приказу своих хозяев должны были уничтожить.

Что объяснение выходит бессмысленным, ему, похоже, и в голову не пришло. Стало быть, лишний комплект карт я прихватил с собой затем, чтобы его уничтожить.

Дошли до часов и золотых монет. В. Всё это предназначалось для подкупа советских людей?

О. Это должно было любым способом помочь мне выбраться из Советского Союза.

В. Я спрашиваю: для подкупа?

О. Если бы вышло, я прибегнул бы и к подкупу. Если бы на эти деньги можно было купить еду, я бы купил: мне ведь предстояло пройти пешком тысячу четыреста миль. Иными словами, деньги и ценности предназначались на любую помощь себе.

В. Но использовать деньги для подкупа советских граждан вам, разумеется, не удалось. Первые же встреченные вами советские граждане вас обезоружили и передали властям.

О. Я и не пытался их подкупить.

Вопросов у Руденко больше не было. Но с показаниями я ещё не покончил: настал черёд председательствующего. Я проходил курс советского судопроизводства, без которого прекрасно обошёлся бы.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ ВИКТОР В. БОРИСОГЛЕБСКИЙ: Подсудимый Пауэрс, прошу отвечать на мои вопросы. Какова была главная цель вашего полёта 1 мая?

О. Как мне было сказано, я должен был идти по маршруту и включать и выключать тумблеры там, где отмечено на карте.

В. С какой целью?

О. Полагаю, что в разведывательных целях.

В стенограмме это выправили: второй вопрос Борисоглебского убрали, а мой ответ переделали так: «Как мне было сказано, я должен был идти по маршруту и включать и выключать тумблеры там, где отмечено на карте. Само собой разумеется, что делалось это в разведывательных целях».

В. Вчера вы показали суду, что полковник Шелтон особо интересовался стартовыми позициями ракет.

О. Да, он указал на карте одно место, где предположительно находится стартовая позиция.

Та же выставка: золотые монеты, часы, кольца и деньги из ранца. Табличка гласит: „Деньги и ценности, которыми был снабжён Пауэрс для подкупа советских людей“.

В. Верно ли будет сказать, что главной целью вашего полёта 1 мая было обнаружить и нанести на карту все стартовые позиции ракет?

О. Тут я могу лишь высказать своё мнение. Я уверен, что специалисты, изучившие плёнку из моего фотоаппарата, знают, что занимало пославших меня людей; но, по-моему, советские ракеты занимают не только нас, а весь свет. И я предполагаю, что такой полёт, наверное, и был затеян ради их поисков. Но повторяю: я не знаю, я лишь высказываю собственное мнение.

Как уже говорилось, стартовая позиция — космодром Тюратам — главной целью именно этого пролёта не была, а попала в маршрут потому, что я и так проходил рядом. На следствии я на ней настаивал в надежде — и, кажется, не напрасной, — что русские сосредоточатся на ней, а не на наших главных целях.

В. Подсудимый, сознавали ли вы, что, вторгаясь в воздушное пространство Советского Союза, вы нарушаете суверенитет СССР?

О. Да, сознавал.

В. Почему же согласились?

О. Мне было приказано.

В. Как вы считаете теперь: вы оказали своей стране хорошую услугу или дурную?

О. Я бы сказал — очень дурную.

В. Не приходило ли вам в голову, что, нарушая советские границы, вы можете сорвать встречу в верхах?

О. Когда я получал задание, о встрече в верхах я думал меньше всего. Я об этом не думал.

В. А приходило ли вам в голову, что такой полёт может вызвать военный конфликт?

О. Об этом следовало думать тем, кто меня посылал. Моё дело было выполнять приказ. Не думаю, что принимать такие решения входило в мои обязанности.

В. Сожалеете ли вы о том, что совершили этот полёт?

Гринёв предупредил меня, что вопрос прозвучит. Я ждал его от него или от Руденко, но не от председательствующего. Если у меня и оставались сомнения, что они работают заодно, теперь их не стало.

О. Да, очень.

Я не добавил, что сожалею лишь оттого, что полёт не удался.

Теперь настал черёд другого судьи — генерал-майора авиации Александра И. Захарова. Как и следовало ожидать, его вопросы касались моей лётной подготовки, подробностей задания 1 мая, приборов и тому подобного. Кроме вопроса о «грейнджере», где мне удалось ясно сказать, что он рассчитан на ракеты «воздух — воздух», подвохов в них не было. Зато их хватало в вопросах генерал-майора артиллерии Дмитрия З. Воробьёва, последовавших дальше. Воробьёв пытался вынудить меня признать, что специальная аппаратура мне знакома, но не преуспел.

Любопытно было, как вопросы подгонялись один к другому. Чего не спросил Руденко, добавляли Гринёв или кто-нибудь из судей.

Наконец мне позволили сесть. Считая вчерашний день, я простоял перед судом почти шесть часов.

Донельзя неловкие в костюмах и галстуках и явно робевшие перед такой огромной аудиторией, четверо мужчин из совхоза (позже награждённых за геройство) изложили подробности моего «пленения».

Чего-то в их показаниях недоставало, но только когда договорил последний, я понял чего. Никто из четверых не упомянул второй парашют, который мы тогда видели.

Почему?

Тогда я решил, что парашют как-то связан с ракетой. Теперь я начал догадываться, что, кроме U-2, Советы, возможно, сбили и один из собственных самолётов.

Тем самым «первым выстрелом».

На вопрос, есть ли у меня к ним вопросы, я сказал: «Я хочу поблагодарить всех этих людей за помощь, которую они мне тогда оказали. Впервые у меня есть возможность сказать им спасибо. И я рад её высказать».

Поскольку «добровольная сдача» была одним из смягчающих обстоятельств, мне хотелось твёрдо установить, что сопротивления при задержании я не оказывал и никакой злобы к ним не питаю.

Настал черёд «экспертов». Работали они комиссиями: каждой группе достался для изучения свой кусок доказательств.

Первая группа, изучив разные документы, найденные при мне и в самолёте, заключила, что «лётчик Фрэнсис Пауэрс принадлежит к Военно-воздушным силам Соединённых Штатов Америки».

Гринёв не возразил. Впрочем, ждать этого от него я уже перестал. Суд, похоже, принял их вывод за факт.

Следующей группе поручили осмотреть обломки и определить, были ли на машине опознавательные знаки. Они заключили, что их не было и никогда не бывало.

Я-то знал, как обстоит дело. Получив возможность спросить их представителя, я поинтересовался, могли ли знаки быть нанесены поверх краски, а потом сняты. Он такую возможность признал, но председательствующий ясно дал понять, что принимает первоначальное заключение. Настаивать, я понял, бесполезно.

Другие свидетели, долго изучавшие специальную аппаратуру — фотоаппараты, отснятую плёнку, радиоприёмные устройства, магнитные регистраторы и прочее, — заключили, что она служила разведке и что целью полёта был шпионаж.

После этого объявили перерыв на обед. На сей раз охрана обступила меня плотно. Видимо, они почуяли, что я готов рвануть, и решили второго случая мне не давать.

С началом вечернего заседания в 16:30 стало окончательно ясно, зачем Руденко раньше напирал на пистолет.

Эксперт, подполковник инженерной службы, заявил:

«Пистолет предназначен для бесшумной стрельбы по людям при нападении и защите».

Теперь из меня делали потенциального убийцу — при том что оружием моим был всего-навсего пистолетик калибра .22.

Но этим он не ограничился. Осмотрев другие части моего аварийного снаряжения, он заметил: «Упомянутые ампулы представляют собой зажигательное средство, состоящее из оболочки, горючего состава и тёрочного воспламенителя. На внешней поверхности оболочки имеется краткая инструкция по применению на английском языке. Такие ампулы изготавливаются для особого применения, когда требуется, чтобы пламя действовало на поджигаемый предмет сравнительно долгое время».

Намёк был очевиден. Если бы меня сбили и мне удалось скрыться, я должен был действовать как агент: убивать людей или заниматься диверсиями, поджигая этими «зажигательными ампулами» важные здания и тому подобное.

Спустить это я не мог.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Нельзя ли мне взглянуть на одну из тех штук, которые здесь называют ампулами?

Когда мне её подали, я попросил переводчика прочесть вслух надпись на оболочке.

ПЕРЕВОДЧИК: «Запал М-2, горючий. Для приведения в действие проколоть булавкой красную крышку, вытянуть проволоку изнутри. За красную часть не браться. Использовать тонкую сухую щепу, как показано на рисунке». И тут же рисунок костра. Подсудимый Пауэрс утверждает, что это средство служит для разжигания костров, в частности из сырых дров.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Что до пистолета, его выдали только для охоты, и я взял его именно для этого. К несчастью, никто, кроме меня самого, не знает, что я не способен убить человека, даже спасая собственную жизнь.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вам ведь известно, что на высоте шестидесяти восьми тысяч футов охотиться затруднительно.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Да, известно. Он предназначался только на случай вынужденной посадки.

Другие эксперты изучили подрывной механизм. И снова пошли намёки. «Элементы цепи дистанционного управления не обнаружены… Предохранитель может быть механически связан с любой частью самолёта, отделяющейся при покидании машины лётчиком, — например, с системой катапультирования».

Словом, они намекали, что, воспользуйся я катапультой, меня уничтожило бы вместе с самолётом.

А поскольку элементы цепи дистанционного управления отсутствовали (или, как я подозревал, просто не были приобщены к делу), доказать обратное я не мог.

Дойдя до отравленной иглы, они заявили, что она «найдена на месте падения самолёта, пилотируемого Пауэрсом». Правду им, очевидно, признавать не хотелось: что её проглядели при трёх обысках подряд и обнаружили лишь после того, как меня привезли в Свердловск.

Прекрасно понимая, как это подействует на зал, они выжали из иглы всё, что она могла дать пропаганде. Эксперт показал: «Подопытной собаке был произведён укол иглой, извлечённой из булавки, в верхнюю треть левой задней лапы. В течение минуты после укола собака упала на бок, наблюдалось резкое ослабление дыхательных движений грудной клетки, отмечен цианоз языка и видимых слизистых оболочек. Через девяносто секунд после укола дыхание прекратилось полностью. Через три минуты после укола остановилось сердце и наступила смерть».

Словно этого было мало, он описал такие же опыты на белой мыши и заключил: «Ввиду чрезвычайно высокой токсичности и характера действия яда на животных, а также сравнительно большого его количества на игле следует считать, что при уколе человека этой иглой отравление и смерть наступают столь же быстро, как и у животных».

Так у них появились заголовки для второго дня. Вскоре суд отложили до следующего утра.