Я как раз думал, что пора дёрнуть кольцо, когда меня резко рвануло вверх. Парашют раскрылся сам.

Мысли вдруг сделались острыми и ясными. Парашют был поставлен на раскрытие на пятнадцати тысячах футов — значит, я где-то ниже. А ниже пятнадцати тысяч аварийный кислород из ранца под сиденьем мне уже не нужен, и можно снять лицевой щиток.

Меня сразу поразила тишина. Всё было холодным, тихим, безмятежным.

В школе выживания ВВС учили: как только раскрылся парашют, первым делом посмотри вверх и убедись, что купол наполнился правильно. Делать этого мне не хотелось: парашют был один, и узнавать, что с ним неладно, я не спешил. Но всё же посмотрел. Оранжевые и белые полотнища распустились красиво. Вот только на фоне необъятного неба купол казался совсем маленьким.

Ощущения падения не было. Словно я вишу в небе и не двигаюсь вовсе.

Мимо пролетел кусок самолёта, кувыркаясь и трепеща, как лист. Я решил, что это одно из крыльев. Впрочем, ни размера, ни расстояния определить я не мог: это мог быть и маленький обломок вблизи, и большой поодаль.

Взглянув вниз, я понял, что нахожусь ещё высоко — тысячах на десяти футов.

Внизу лежали пологие холмы, лес, озеро, дороги, постройки и что-то похожее на деревню.

Красивый край. Совсем как у нас. Как иные места в Вирджинии.

Как будто, пожелав, я мог сделать это правдой.

Странное дело. При других обстоятельствах вышло бы даже забавно. Страна огромная, как Советский Союз, с необъятными и почти безлюдными пространствами — а мне угораздило спускаться над обжитым местом.

Вспомнив про карту в кармане, где были отмечены запасные маршруты обратно в Пакистан и Турцию, я снял перчатки, вынул её, тщательно изорвал в мелкие клочья и пустил по ветру. Одной уликой меньше.

Вспомнил я и про серебряный доллар и достал его. Тут-то я и понял, что монета в качестве футляра — затея не такая уж удачная. Какой ещё сувенир на память о пленении американского лётчика-капиталиста лучше новенького блестящего доллара США? Его отберут в первую очередь. Вывинтив ушко, я вытряхнул отравленную иглу и сунул её в карман, где её, может быть, и не найдут, а монету выбросил.

Помню, я подумал: пожалуй, это первый доллар, который я выбросил нарочно.

Помню и другое: интересно, что подумает какой-нибудь русский крестьянин, наткнувшись на него годы спустя, — американский доллар посреди сибирского поля!

Голова, кажется, работала совершенно ясно, только ни на одной мысли не задерживалась. Она перескакивала с одного на другое.

Иногда меня начинало раскачивать, но по большей части я снижался ровно, без болтанки и почти без ощущения падения.

Я снова подумал об игле — не пустить ли её в дело. Вспомнив гибель С-118 и то, как местные едва не линчевали одного из экипажа, я на минуту всерьёз об этом задумался. И всё же надежда уйти меня не оставляла.

Лес был справа. Я пробовал управлять стропами, чтобы снести себя к деревьям: доберусь до них — будет хоть какая-то возможность скрыться. Но ветер гулял. Меня сносило то к лесу, то обратно к озеру. Это тревожило: я знал, что, запутавшись в стропах и со всем своим снаряжением, плыть я не смогу.

Оставалось несколько сотен футов. Я заметил маленький автомобиль, катившийся по грунтовой дороге. Он, похоже, шёл за мной следом. Я видел, как он остановился у деревни и из него вышли двое.

Заметил я и почти прямо под собой вспаханное поле, трактор и двух человек. Один сидел на тракторе, другой стоял рядом и собирал хворост.

До леса мне было уже не дотянуть. Озеро я тоже миновал. Зато явилась новая забота: провода.

И вдруг земля рванулась мне навстречу. Провода я прошёл футах в двадцати пяти, приземлившись примерно на таком же расстоянии от трактора, ударился сильно, а тяжёлый ранец повалил меня, и я приложился головой о землю.

Пока один из мужиков гасил купол, другой помог мне встать. Вскоре подоспела и пара из автомобиля; вместе они помогли снять подвесную систему и шлем. Голова болела, в ушах звенело от быстрого спуска.

До деревни было меньше сотни ярдов. Там, должно быть, была школа: к нам вдруг побежали два-три десятка ребятишек, а следом почти столько же взрослых.

Уйти теперь было немыслимо. Пистолет ещё оставался при мне, но нож крепился к подвесной системе, которую с меня сняли.

Все спрашивали меня разом. По-русски я не говорил и потому не понимал их и не мог ответить. Держались они участливо, но и с любопытством. А когда я не отвечал — я не знал даже, как сказать «спасибо», — было видно, что это их озадачивает.

Один из них поднял два пальца, показал на меня, потом в небо. Подняв глаза, я увидел вдалеке и очень высоко одинокий красно-белый парашют. Второго парашюта на моей машине не было. Разглядеть, есть ли под куполом человек, я не мог и решил, что это как-то связано со взрывом: если по мне стреляли ракетой, возможно, так они спускают её первую ступень. Я покачал головой: я один.

Я продолжал молчать и видел, как недоумение сменяется подозрением. Двое взяли меня под руки и подвели к машине. Один, заметив пистолет поверх костюма, потянулся и забрал его. Я не стал ему мешать. Народу к тому времени набралось больше полусотни.

Машина была маленькая. Уложив парашют и ранец в багажник, мне показали на переднее сиденье рядом с водителем. Человек с пистолетом сел справа от меня. Ещё трое или четверо набились назад.

Проезжая деревню, я знаками показал, что хочу пить. Уже часов шесть-семь я ничего не пил, не ел и не курил. К тому же, будучи уверен, что везут меня в милицию, я хотел оттянуть это как можно дольше.

Мне пришло в голову, что, знай я русский, я мог бы выдать себя за советского лётчика и забрать у них машину. Далеко я бы, наверное, не ушёл — раз известно, что самолёт упал и лётчик выпрыгнул, будут и поисковые группы, и заслоны, — но всё же это было бы лучше нынешнего.

Остановившись у какого-то дома, один из них вошёл и вынес стакан воды. Я с благодарностью выпил, но во рту так и осталось сухо. Я подозревал, что я в лёгком шоке. Меня страшно трясло от напряжения, я смертельно устал. Лётчики на редкость чутки к работе собственного сердца. Моё колотилось — далеко за девяносто ударов в минуту.

Оценить я мог только на глазок. Надеть ремешок поверх высотного костюма трудно, и в полёт я часов не брал. И времени я тоже мог только гадать. Взрыв случился на четвёртом часу полёта. С тех пор прошло почти полчаса.

В Будё меня хватиться ещё не могли.

Один из них предложил мне папиросу. Я взял, заметив на пачке знакомую собаку. «Лайка», — сказал он. Я кивнул: понял. Марку назвали в честь пассажирки «Спутника-2». Сигарета была с фильтром и на вкус очень походила на американские.

В кармане лётного комбинезона у меня лежала пачка «Кента». Я её там и оставил.

Тот, кто отобрал у меня пистолет, вынул его из кобуры и разглядывал. В одно и то же мгновение мы увидели одно и то же: на стволе буквы USA. Я понадеялся, что смысл их ему неведом. Но он пальцем вывел эти буквы по пыли на приборной доске и спросил по-русски то, что могло значить только одно: вы американец?

В багажнике лежал мой ранец. А в нём, кроме прочих легко узнаваемых вещей, — полотнище с американским флагом и надписью «Я американец…» на четырнадцати языках, включая русский. Отпираться было бессмысленно. Я кивнул, и разговор вокруг разом оживился. К счастью, враждебным он не казался. Скорее они поздравляли друг друга с такой знатной добычей.

Дорога была грязная — то ли от весенней распутицы, то ли от недавних дождей, — и нас подбрасывало и заносило на колеях. Мне надо было думать ясно и решить, как вести себя дальше.

Беда была в том, что я оказался совершенно не готов. Я полагал, что, как только станет известно о моём исчезновении, объявят какую-нибудь легенду. К несчастью, нам, лётчикам, никто так и не удосужился сказать, какую именно.

Я решил, что на допросе скажу так: вёл метеорологический самолёт из Пакистана в Турцию, отказал компас, и я, по всей видимости, случайно ушёл не в ту сторону. Что мне поверят, я сомневался — я был больше чем в тысяче трёхстах милях в глубине России, — но другого у меня не было.

К возможности падения нас не готовили вовсе. По-русски я не говорил, обратиться было не к кому. За четыре года работы на управление я лишь однажды получил указание, как быть в случае плена. Да и то оно было вытянуто моими же расспросами и состояло из единственной фразы офицера разведки: «Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут».

Чёрта с два я собирался так поступать. Я не знал, как и удастся ли мне это вообще, но кое-что я твёрдо решил не отдавать им ни за какую цену.

Проехав с полчаса, мы добрались до другой деревни, побольше первой, с мощёными улицами. Позже я узнал, что упал на землю большого совхоза. Вторая деревня была его центром, а здание, куда меня привели, — сельским Советом. Мы остановились у крыльца, один из мужчин вошёл и вывел человека в форме, которого я принял за милиционера. Поставив меня у машины, он бегло обыскал, нашёл и забрал папиросы и зажигалку, но иглы не заметил.

Меня отвели в одну из комнат и знаками велели раздеться. На этот раз обыск был тщательнее — осмотрели даже швы одежды.

Закончив, высотный костюм они оставили себе, а верхний комбинезон вернули. Надевая его, я как бы невзначай провёл рукой по карману снаружи. И нащупал её. Иглу они снова проглядели.

Несколько человек в комнате были в военной форме. Пока один записывал показания задержавших меня, другой пробовал допрашивать меня по-немецки. Я покачал головой. По-английски, по-видимому, не говорил никто.

Приехал врач — к моему удивлению, женщина лет тридцати. Она послушала сердце, проверила пульс; заметив ссадины на правой ноге, смазала их антисептиком. Когда я показал, что болит голова, она дала мне две маленькие таблетки, с виду и на вкус — аспирин.

Может, мне почудилось. Может, я так отчаянно искал хоть какой-то добрый знак, что сам его придумал. Но я был уверен: взгляд её был сочувственным, будто она понимала моё положение и жалела, что не может помочь.

Поодиночке и малыми группами стали приходить люди, неся куски аппаратуры и обломки самолёта. На иных я различал английские надписи — названия фирм, инструкции по обслуживанию, заводские номера.

Внутри у меня всё сжалось. Один нёс катушку семидесятимиллиметровой плёнки.

Та малая доля правдоподобия, что ещё оставалась у моей легенды, в ту минуту испарилась.

Входя, некоторые доставали книжечки и с гордостью показывали их начальству. Их разглядывали и сравнивали. Это была лишь догадка, но я решил, что это партбилеты, а меньшие номера, вероятно, означают, что владелец состоит в партии дольше прочих.

За всем этим обо мне, казалось, почти забыли.

Но я понимал, что выдаю желаемое за действительное. Ещё много звонили по телефону. Чтобы догадаться, о чём, языка знать не требовалось.

Часа через два меня вывели из здания и посадили в военную машину, похожую на наш джип, только чуть больше. Впереди сидели военный водитель и штатский. Меня посадили посредине заднего сиденья, между офицером и солдатом. У солдата на коленях лежало автоматическое оружие с огромным магазином — может, карабин, но больше похоже на автомат. Палец он держал на спусковом крючке. Следом шла вторая машина. Выехав на дорогу, к нам пристроилась и третья.

Иди мой полёт своим чередом, я был бы сейчас часах в двух от Норвегии.

Везли нас в Свердловск. По флагам, транспарантам и толпам на улицах было ясно, что город что-то празднует. Только тут я вспомнил число и то, что Первое мая — коммунистический праздник.

Здание, у которого мы остановились, — трёхэтажное, со строгим каменным фасадом, — было, несомненно, казённым; таким же его узнали бы и в Соединённых Штатах, и в России. Меня провели в людную комнату на втором этаже. И тут ошибиться было нельзя. Решёток на окнах не было, часть людей была в военной форме, часть в штатском, но властности и уверенности в себе у них было куда больше, чем у всех, кого я встречал прежде. Это была какая-то полиция, по всей видимости КГБ. Тогда я не знал о КГБ ничего, кроме трёх букв да того, что это какая-то русская тайная полиция. Позже я узнал о нём куда больше, чем хотел бы. Полное название — Комитет государственной безопасности; нынешний потомок ЧК, НКВД и МВД.

Эти были профессионалы. Последовал ещё один обыск. И на этот раз иглу не проглядели.

Впрочем, нашедший её — один из штатских, к которому остальные явно относились с почтением, — особого интереса не выказал. Бегло осмотрев, он сунул её к себе в портфель.

Я твёрдо решил не выпускать этот портфель из виду.

В ушах у меня по-прежнему звенело. Я сунул в одно палец и потряс головой, пытаясь унять гул.

Один из них протянул руку и сбил мою ладонь вниз.

Это показалось мне ничем не вызванным и разозлило, хотя виду я старался не подавать.

Через несколько минут я снова попробовал продуть уши — и он снова отбил мою руку. Тут до меня дошло: они, верно, опасаются, что у меня в ухе ампула с ядом и я до неё добираюсь.

По тому, как тщательно они осматривали и меня, и мою одежду, было ясно: они рассчитывали найти при мне какой-нибудь яд.

— Вы американец? — спросил один из них.

Услышав вдруг английскую речь, я вздрогнул. Я признал, что да.

По-видимому, он один и владел языком: всякий раз, когда спрашивал кто-нибудь другой, он переводил.

Английский у него был очень плохой.

Как мог убедительнее, я объяснил, что потерял ориентировку и пересёк границу по ошибке.

Было очевидно, что они не поверили ни одному слову.

Да я и не ждал, что поверят. Улики говорили за себя. Среди принесённого из обломков я заметил свои карты, которые, как я надеялся, сгорели вместе с самолётом. Большинство уцелело. Были даже карты, о которых я и не знал, — дубликаты, которые кто-то в Пешаваре заботливо сунул мне в ранец или в машину. На том комплекте, по которому я вёл навигацию, мой маршрут из Пакистана в Норвегию был размечен яснее ясного. И, насколько я мог разглядеть, карты были целы.

И это было не всё. У них были не только обломки машины и содержимое ранца — советские рубли, золотые монеты, часы и кольца, — но и моя дорожная сумка с бритвенным прибором, одеждой и бумажником.

Взять её с собой было ошибкой, понял я. Вот до чего мы обленились. Думая лишь о том, что понадобится мне в Норвегии, я не допускал мысли, что могу туда не долететь. Да и никому другому не пришло в голову меня остановить.

Я попытался припомнить в точности, что было в бумажнике. Карточка министерства обороны, удостоверявшая, что я гражданский служащий министерства ВВС, с правом на медицинскую помощь и на военторг, — и, я был уверен, с указанием части: отряд 10-10; удостоверение НАСА (Национальное управление по аэронавтике и исследованию космоса сменило NACA в 1958 году); свидетельства о допуске к полётам по приборам; американские и международные водительские права; карточка воинского учёта; карточка социального страхования; американские, немецкие и турецкие деньги; несколько американских почтовых марок; фотографии Барбары — и ещё бог знает что.

Карточки социального страхования и воинского учёта были выданы в Паунде, штат Вирджиния, американские права — в Джорджии. Уже по одному этому они могли составить обо мне довольно точное представление — если их разведка и без того не знала о пилотах U-2 решительно всего.

Я держался своей истории, как ни была она несостоятельна.

Время от времени я поглядывал на окна без решёток. Перед ними всегда кто-нибудь стоял. Уходил один — его сменял другой. Это были профессионалы. Они знали, как думает арестованный.

Одно в этом допросе тревожило меня особенно. Раз за разом они добивались, чтобы я признал себя военным, а не штатским. Я не понимал зачем. Неужели они полагали, что задача моя была не шпионской? Может, добиваясь от меня признания, что я военный, они хотели доказать, что цель моя не разведка, а нападение, что я, по сути, предвестник американского вторжения в Россию?

Вот тут я и понял, почему управление наняло для этих полётов штатских. Мне было важно доказать им, что я не военный.

Ссылка на карточку, где я значился гражданским служащим министерства ВВС, не помогла. Слово «гражданский» они пропускали мимо, а за «ВВС» уцепились и твердили его снова и снова. Вот и доказательство, что я военный!

Возможно, это была уловка. Но я думал иначе. То, к чему они клонили, грозило куда худшим, чем правда. Я оставил свою наспех выдуманную легенду и сказал им, что я гражданский лётчик на службе у ЦРУ.

Об этой организации они, похоже, знали. Но их это не переубедило.

За время допроса было немало звонков — и туда, и оттуда. Тон делался всё почтительнее, и я решил, что моё дело поднимают по инстанциям всё выше. После одного из звонков допрос прервали и наскоро посовещались.

Один достал наручники, но, поговорив ещё, сунул их обратно в карман. Кто-то принёс плащ вроде пончо, и переводчик велел мне его надеть. Дождя не было, и я мог лишь предположить, что плащ должен прикрыть мой лётный комбинезон и сделать меня не таким заметным.

Мы спустились, сели в большой лимузин и поехали на аэродром, остановившись у ворот, выходивших прямо на поле. Один из них показал удостоверение, часовой открыл ворота, и мы въехали прямо на полосу, где ждал реактивный пассажирский самолёт. Из машины мы бегом поднялись по трапу, причём один подталкивал меня в спину, чтобы я шевелился быстрее. Едва мы вошли, дверь закрыли, трап откатили и запустили двигатели.

В самолёт со мной сели четверо: переводчик, майор и двое штатских, у одного из которых был портфель с отравленной иглой. Охраны как таковой не было, хотя у майора на поясе висел пистолет.

Я спросил переводчика, куда мы летим; он ответил: — В Москву.

В передней части самолёта мы были одни, наш отсек отделяла от заднего занавеска, но была и стюардесса, и, когда она прошла сквозь занавеску, я увидел других пассажиров и решил, что это обычный рейс на Москву, задержанный до нашего прибытия.

Мне предложили фруктов и конфет, но аппетита не было. Двое коротали время за шахматами. Я поглядывал на пистолет майора, но оставил эту мысль. Даже сумей я его добыть — а кобура была застёгнута, — я бы только осложнил дело.

В самолёте меня не допрашивали, и я был этому рад. Мне нужно было время подумать.

Именно в пути я и решил, как буду держаться на дальнейших допросах. Придумал я это сам и вовсе не был уверен, что выйдет. Но попробовать стоило.

Времени я точно не знал, но понимал, что с моего взлёта прошло больше девяти часов. Мне дадут ещё полчаса — на столько у меня был запас горючего, — а потом всё станет ясно окончательно. Я представлял себе, что творится сейчас у людей в Будё, а как только весть дойдёт — и в Адане.

Я гадал, как и что скажут моей жене и родителям. Тревог у меня хватало — не только за Барбару, но и за мать: у неё было больное сердце.

Я был вымотан так, как, кажется, не выматывался никогда, но заснуть не мог. Жена, родные, люди в Будё и в Адане не выходили у меня из головы.

Думаю, эта тревога за них была способом уйти от мыслей о собственном положении.

Что до будущего, я знал наверняка лишь одно: рано или поздно меня расстреляют.