Внутри бывшей таможни было сумрачно и прохладно, как в погребе. После слепящего двора я на секунду ослеп, так что нос сработал раньше глаз.

Пахло пылью, потным войлоком, бараньим жиром и приторно-сладким дымом. Атаман жёг в этой дыре благовония — то ли шику ради, то ли от мух.

Еще одно наблюдение шло не от глаз и не от обоняния, а воспринималось интуитивно: веяло ленивой сытостью, какая присуща человеку, у которого всё давно схвачено, и ему остается только жиреть и наглеть. Так пахнет кот, обосновавшийся на складе вискаса, так пахнут некоторые чиновники…

Но не стоит забывать, что даже самый сытый кот — хищник, а зажиревшие чинуши, которых я знавал, шли к власти не только по головам, но и по трупам.

Ядро на все эти ароматы не отозвалось. Спало, свернувшись в глубине груди. Я даже привычно ткнул его мыслью — подъем, работа! В ответ тишина. Ну и ладно.

Глаза привыкли к полумраку.

В груде разноцветных подушек на полу, устланном мягким ковром, развалился человек, ради которого мы сюда и притащились.

Атаман Шишигин оказался грузным и лысым, гладкий смуглый череп поблескивал в свете масляной лампы. Борода заплетена в косички, в которых виднеются капельки золотого бисера. В левом ухе — серебряная серьга размером с дверное кольцо (на ладно, чуть поменьше).

Массивный, однако не рыхлый. Под жиром угадывались очертания мускулов — словно валуны, занесенные песком. Так выглядит борец, который лет двадцать не тренировался, но и не разучился ломать людей пополам.

Под тяжелыми веками скрывались подвижные и цепкие глаза. Прежде чем напустить на себя ленивый и хозяйский вид, Шишигин молниеносно пробежался взглядом по каждому из нас. Оценщик. Прикидывает, кто сколько стоит и что с кого можно взять.

— Барон Лютиков, — проговорил он густым, обволакивающим голосом. — Проходи, дорогой, садись поближе, потолкуем.

Он повёл широкой ладонью над россыпью подушек. Перед ним был низкий столик с пузатым медным чайником, что исходил паром.

Я уселся напротив, по-турецки подогнул ноги.

Игорь садиться не стал, остановился неподалеку от меня, готовый в любую секунду обнажить палаш. Терехов переминался с ноги на ногу, а Влада осталась у стены рядом с дверью — скрестила руки на груди, всем видом показывая, что она тут случайно и брезгует прикасаться даже к воздуху. Охранники атамана косились на нее блестящими глазами, мысли их были явно не о безопасности.

— Чаю? — Шишигин уже наливал в две пиалы, не дожидаясь ответа. — Настоящий, карубский, с щепоткой соли, с жирным молоком. Такое молоко в ваших столицах маслом называют.

— Не откажусь, — сказал я.

Отказываться было нельзя. Говорят, в пустыне, как и в горах, отказ от еды и питья — это оскорбление, а то и прямое объявление войны. А воевать я пока не собирался. Пока — разведать.

Чай оказался жирным, соленым и неожиданно вкусным (если не думать о том, что это вообще-то чай, а не бульон).

— Хорош, — честно сказал я, отпив половину.

Атаман расплылся в желтозубой улыбке.

— Вот! Понимающий человек. — Он швыркнул из пиалы, крякнул. — А эти, — он кивнул в сторону невидимого севера, откуда мы приехали, — эти нос воротят. Дикари, говорят. А сами дикари и есть, чаю испить по-человечески не умеют.

Он поставил пиалу и, будто между делом, придвинул к себе нашу экспедиционную грамоту. Я укоризненно глянул на Терехова, тот с извиняющимся видом пожал плечами.

Шишигин развернул листок, разгладил липкими от цукатов пальцами. Поизучал печать графа Каменского и Императорского Исследовательского Корпуса. И отложил в сторону — отодвинул к своему краю стола, будто грамота стала его собственность.

Мелочь, а показательная.

Я безмятежно отхлебнул чая и снял очки. Уставился на Шишигина спокойным ровным взглядом волчьих глаз.

Пауза затягивалась. Игорь за плечом переступил с ноги на ногу. Шишигин тоже молчал, прихлёбывая чай, всем своим видом показывая, что никуда не спешит и ничего никому не должен.

От него все так же не пахло ни страхом, ни ложью, ни даже напряжением. Обычно человек, задумавший подлость, как бы подкисает изнутри — горчит потом, дышит чаще. Этот был спокоен. Как удав, уже стянувший кольца своего тела вокруг добычи.

И вот это мне не нравилось больше всего. Он не волновался и не блефовал, не пытался запугать.

Черт его знает, сколько бы мы так молчали. Гнетущая пауза грозила затянуться до вечера, а вечера тут наступают резко. Не выдержал Терехов.

Он шумно выдохнул в прокуренные усы и проговорил хриплым голосом:

— Барон Лютиков прибыл за нашим снаряжением. Вы, как бы это сказать, взяли наши вещи под охрану…

— Взял, — кивнул Шишигин, ничуть не смутившись. — Как не взять? Места лихие. Оставь такое добро без пригляда — вмиг растащат. А я приберег. По-соседски.

— По-соседски, — повторил я. — А выкупать это добро мне тоже по-соседски?

Шишигин кисло поморщился, бросил в рот цукатинку.

— Барон. Дорогой. Ты пойми, где ты. — Он ткнул толстым пальцем куда-то за стену, в сторону, где, по моим прикидкам, стоял тот самый столб с надписью «Канецъ». — Здесь кончается твоя Держава. Прямо вон там, у коновязи. За тем столбом эта твоя бумажка, — он кивнул на грамоту, — это растопка для костра. Хорошо горит, я проверял.

Он улыбнулся, снова показав крепкие жёлтые зубы.

— Тут закон один, барон. У кого сила — тот и прав. У кого сорок сабель — тот и граф. А у кого две сабли и одна баба… — он покосился на Владу, — тот гость. И полномочия его ограничиваются моим гостеприимством. Пока я гостеприимен.

Влада у стены не шелохнулась. Теоретически она могла бы разметать всё селение смерчем, но, во-первых, атаман был официальным чиновником, во-вторых, вмешиваться в наши дела она и не собиралась.

— Красиво излагаешь, — сказал я. — Прямо философ.

— Жизнь научила, — скромно потупился атаман. — Так вот. Охрана моя тебе нужна не потому, что я жадный. А потому, что без нее ты сгинешь. Дорога дальняя, места пустые. Всякое бывает. Вон, до тебя тоже шли… умники. С бумагами, с печатями…

Он не договорил, словно отвлекшись на чай.

Я насторожился. Он явно намекал на экспедицию Аскольда.

Я не подал виду. Спрашивать в лоб было нельзя. Спросишь — покажешь, что тебе это важно, а всё, что тебе важно, здесь немедленно дорожает. Я убрал вопрос в дальний карман. Сейчас другая задача.

— И почём нынче гостеприимство? — спросил я.

Шишигин назвал сумму и сказал:

— Это за охрану. За снаряжение отдельно, я написал на бумаге.

То есть за наших же верблюдов и наши же палатки нам предлагали заплатить еще раз, а потом еще и за сам поход под «охраной», словно это была платная экскурсия. Такой суммы у меня не было, но в любом случае такой вариант я не рассматривал.

Не заплатить — значило выйти из этой конторы мимо пресловутых сабель.

Я поставил пустую пиалу на стол.

— Дорого, — сказал я. — Такая услуга не интересует.

— Так ведь я не милостыню прошу, — развел руками Шишигин. — Я службу несу. Границу держу, людей охраняю. — Он подался вперед, сминая подушки. — А еще говорят: с волками жить, по-волчьи выть. А? Для тебя, барон, может, и скидка выйдет. Большая скидка. Такая большая, что тебе еще доплатят! Если сговоримся.

Вот оно. Вот сейчас пойдет настоящее. Чай кончился, кончились и пустые разговоры.

— Слушаю, — сказал я.

Шишигин поерзал, устраиваясь поудобнее. Косички с бисером качнулись.

— Читал я ваши бумаги, да и слухи до меня доходят… — начал он вкрадчиво. — Разные. Будто ты не простой служилый. Будто в тебе зверь сидит. Волк.

Он сделал паузу, следя за моим лицом, но ничего нового в нем не увидел.

— Волколак, — произнес Шишигин, будто пробуя слово на вкус. — И не клейменый, не дрессированный, а сам по себе. Гуляешь, где хочешь. Вот это я понимаю — сила.

— Чего тянешь? — сказал я. — Или выпьем еще по чашке чая?

— Слушай, что скажу, барон. И слушай хорошо, потому что дважды такого не предлагаю.

Шишигин развел руки в стороны. Халат на груди распахнулся, демонстрируя широкую грудную клетку.

— На кой тебе эта экспедиция? Пыль глотать, за чужим графским сынком под землю ползать? Что тебе с того? Медаль? — Он фыркнул. — А тут, — толстый палец постучал по столу, — тут целый край. Считай, ничей. Спорные земли, десяток атаманов грызется друг с другом, да никто верх не возьмет. А знаешь почему? Перевеса в силе нет.

Он посмотрел на меня в упор, и в острых глазах под тяжелыми веками зажегся мечтательный огонек.

— А ты — сила. Оставайся здесь, барон. Плюнь на своих столичных, на бумажки эти. Ты да я — мы это пограничье к рукам приберем за пару месяцев. Земель тут семьдесят горизонтов! тут не бароном, а князем станешь! Тут своя держава будет, волчья. Ты да я — хозяева.

Он откинулся, довольный собой, уверенный, что выложил козырь, от которого не отказываются.

И ведь не врал. Не заманивал в ловушку. Он искренне, всей своей разбойничьей душой считал, что выкатил царское предложение, от которого я не смогу отказаться.

Понятное дело, что думал он только о себе. И предложение его было хуже, чем клеймение. Маги хотят посадить волколаков на цепь и лишить сил, а этот вздумал приручить, подкормить и натравить на своих врагов! Ну не охуел ли⁈

А своя держава у меня будет и без его участия.

— Вижу, тебя заинтересовало мое предложение, хоть и виду не подаешь, — сказал Шишигин, прищурившись. Никакого подвоха не жди, даю слово, что это будет настоящий союз. Репутация на юге дорого стоит. Но и у меня есть условие: покажи.

— Что тебе показать?

— Зверя, — осклабился он. — Обернись чудовищем, барон. Дай глянуть, на что годен мой будущий компаньон. А как гляну — по рукам, и начинаем. Понятное дело, верну снаряжение задаром, еще и припасов подкину, коли захочешь это свое дело закончить.

Он выдержал паузу и добавил — уже без прежнего благодушия:

— А не покажешь… уж не обессудь. Врут про тебя. Тогда ты не зверь, а прощелыга с бумагой. А прощелыг у нас на границе не любят, и живут они не долго. Минут пять.

В комнате стало тихо. Слышно было, как шипит фитиль в масляной лампе и как за стеной кто-то из караульных сплюнул.

Шишигин даже не представлял, в насколько уязвимую точку сейчас попал.

«Показать зверя» я не мог.

Скажи я атаману правду — и я труп. А вместе со мной — все остальные, кроме разве что Влады.

Игорь, стоявший за моими плечами, напрягся. Он единственный из присутствующих знал, что Ядро Ярости уснуло и я не могу превращаться.

Я подкрутил ус, хмыкнул.

— Что молчишь, барон? — спросил Шишигин, нахмурившись. — Аль зверь стесняется?

— Думаю, — честно ответил я. — Не люблю спешить с серьезными делами. А ты предлагаешь дело серьезное, нет?

— Верно, верно, — закивал он. — Подумай. Только недолго. Я человек терпеливый, но к ужину не люблю дела оставлять.

Я поднялся.

— Пойду прогуляюсь.

— Твои друзья останутся у меня… в гостях.

— Они с удовольствием отдохнут и перекусят с дороги, — кивнул я ему в тон.

Шишигин махнул рукой — иди, мол. Но я заметил, как один из караульных у двери, повинуясь небрежному жесту, шевельнулся, готовый идти следом. Далеко не отпустят. Логично.

— Не бойся, не сбегу, — усмехнулся я.

Атаман проводил меня сытым, уверенным взглядом человека, который уже определил варианты развития ситуации и решил, что делать в каждом их них.

Я вышел, прихватив с собой рюкзак, в котором было оружие и голова Челищева.