Все на свете меняется, но напутственная речь директора на выпускном вечере может служить образцом постоянства.
Непоседливые восьмиклассники переговариваются и подозрительно часто аплодируют. Но директор не злится. Он никогда не злится на ребят, хотя они и прозвали его Сухаревичем, — не очень лестно, но, в общем, сносно, у некоторых его коллег прозвища похуже.
А злиться на них бесполезно: напрасная трата нервов. Их надо понимать — таков его первый принцип. И хотя частенько это легче сказать, чем сделать, именно сегодня ему их понять совсем не трудно. Экзамены позади, впереди свобода, оттого им сейчас не сидится на месте и они шумят. Но он не повышает голос. Он поднимает над головой красный карандаш и терпеливо ждет, потому что второй его принцип — говорить с детьми тихо, будь это один ученик или полшколы сразу.
Знакомый жест установил наконец в переполненном зале терпимую тишину, так что даже в задних рядах зашикали на болтунов. Начинается долгожданное вручение свидетельств об окончании восьмого класса и похвальных грамот. Директор начинает, естественно, с отличников.
— Примерное поведение и отличные успехи выпускника 8 «б» Ковалева Сергея отмечены похвальной грамотой!
Рослый широкоплечий паренек в белой шелковой тенниске вылез из середины ряда и, немного стесняясь всеобщего внимания, быстро пошел к столу президиума. Варвара Демьяновна, сидевшая справа от директора, не сводила глаз с сына.
Сергей не только не гордился своими похвальными грамотами, но даже был уверен, что эти напечатанные на красивой атласной бумаге с изображением Ленина свидетельства успехов в учебе вообще предназначены исключительно для мам. Однажды, после того как мама в течение нескольких месяцев показывала всем своим знакомым его грамоту за шестой класс, он решил, что нарочно больше не будет отличником.
Но в седьмом классе Сергей много болел и грамоты не получил. Видя, как мучается мама, не имея возможности предъявить знакомым очередное доказательство его гениальных способностей, он подумал, что не стоит лишать ее этой небольшой радости и лучше быть все же отличником.
Однако поведение его на уроках не изменилось, и за пятерками он по-прежнему не гонялся. Во всяком случае, никогда не тянул руку, рискуя вывихнуть плечо, как некоторые. Поэтому и вызывали его реже всех, преимущественно когда класс оказывался в тупике перед чем-нибудь заковыристым. Так, учитель физики, бывший артиллерист, видя, что задача не по зубам большинству восьмиклассников, обычно приговаривал:
— Тэк-с, тэк-с, залегла пехота, окопалась! Введем в бой тяжелую артиллерию — резерв главного командования. Ковалев, на позицию шагом арш-ш!
И Сергей шагал к доске и решал не без удовольствия, потому что было над чем поломать голову. В эти минуты ему было по-настоящему интересно. В остальное же время уроки чаще всего были для него невыносимо скучны. Сначала учителя разжевывали каждый на свой лад положенные параграфы учебников, потом страдальцы у доски бубнили те же параграфы. А когда начиналось исправление двоек, впору было умереть с тоски.
Зато нотаций было хоть отбавляй. Восьмой «б» числился в разболтанных. Видимо, само это обстоятельство уже настраивало учителей на соответствующий лад, и стоило кому-то уронить на пол ручку, не говоря уж о записочках и прочих невинных развлечениях, как на головы восьмиклассников изливался поток назиданий. Сергей мурлыкал про себя: «Гренада, Гренада, Гренада моя!» Не было конца грызухе ни в школе, ни дома…
Но сейчас, идя по проходу, обогреваемый со спины взглядами всего зала, а спереди столь же горячим вниманием президиума, Сергей не мог не признаться себе, что получить грамоту в этой торжественной обстановке было все-таки приятно. Как-никак, событие!
Директор вручил Сергею свидетельство и грамоту и крепко пожал руку. Вот тебе и Сухаревич! Совсем седой, а силенка есть!
Сергей бодро сказал «спасибо» и вернулся на свое место. Мама в это время как-то чересчур внимательно смотрела на него и сидевших рядом с ним одноклассников. Сергей сделал вид, что не замечает ее выразительных взглядов, хотя он прекрасно понимал причину маминого беспокойства: вдруг ребята захватают и изомнут его драгоценную грамоту.
Закончив церемонию вручения, Сухаревич даже немного расчувствовался:
— Одолели вы, ребятки, свой первый трудный этап. Завтра некоторые из вас навсегда покинут стены нашей школы, чтобы поступать в техникумы и училища, некоторые будут продолжать учебу в 9 классе, чтобы получить аттестаты зрелости. Но для всех вас завтра начнется уже другая, почти взрослая жизнь.
Потом девчонки преподнесли Сухаревичу и учителям цветы. Сергей вместе со всеми от души похлопал: ладони не купленные, не жалко. Сухаревич раздобрился и впервые разрешил вчерашним восьмиклассникам повеселиться до двенадцати. Это что-нибудь да значило!
Физик со своим активом возился, налаживая радиолу. Девчонки — распорядительницы танцев — понукали несознательных ребят побыстрее убрать стулья и освободить зал для танцев. Долговязые застенчивые парни наконец разнесли стулья и теперь табунились по углам. Варвара Демьяновна, маленькая, кругленькая, семенила к Сергею, раскланиваясь со своими многочисленными знакомыми. Она два года состояла в родительском комитете и, казалось, знала в школе всех и вся. На ходу она принимала поздравления и в свою очередь сыпала приличествующие случаю слова.
Она поспешила отобрать у сына документы, говоря:
— Умница, Сереженька! Горжусь тобой. Порадовал мамочку. Ну, теперь развлекайся, веселись, но только не позже десяти. У тебя лицо совсем зеленое, для тебя сейчас сон — главное лекарство.
Сергей даже не поверил, что мама в самом деле собирается уходить и что он хоть на этот вечер избавится от ее неусыпного ока. Поэтому он вздрогнул, когда ее остановила высокая и полная Ольга Петровна. Он нетерпеливо смотрел на очки учительницы с модной золотой перекладиной, привинченной к стеклам вместо оправы, и мысленно упрашивал ее поскорей отпустить маму.
Ольга Петровна поздравила Варвару Демьяновну с успехом Сергея, но при этом не удержалась от критического замечания.
— Сергей — умный, начитанный, способный парень… Но какой-то он у вас аморфный…
От похвальных эпитетов лицо Варвары Демьяновны расцветало и вдруг оледенело.
— Вы меня пугаете, Ольга Петровна…
— Нет-нет, зачем же пугаться. Понимаете, Сергей очень несобранный, нет в нем какого-то внутреннего стержня, без которого ни характера, ни личности. И, кажется, очень переутомлен…
Последняя фраза как-то сразу успокоила Варвару Демьяновну. Она облегченно вздохнула, и улыбка вернулась на ее лицо.
— Вы правы, Ольга Петровна, вы совершенно правы. Полностью с вами согласна. Сереженька переутомился. Школа и музыка — это очень сложно, очень сложно. Но надо, что поделаешь, ради его же будущего надо. К тому же он плохо ест, я думаю, ему не хватает витаминов. Спасибо, что подсказали мне. Вы же знаете, как важно для меня мнение педагогов. Сереженька редко говорит со мной о школе, но я знаю, вас он ценит больше всех…
Варвара Демьяновна направилась к выходу, но вдруг остановилась и снова подошла к Сергею.
— Сереженька, знаешь, я тут подумала… Ты уж повеселись до одиннадцати. Сегодня, наверное, можно. Вечер все-таки выпускной… Танцуй, развлекайся… Хорошо, хорошо. Уже иду. Не надо на меня так смотреть. Не собираюсь тебе мешать.
После маминого ухода Сергей сразу же почувствовал себя гораздо свободнее.
Кружок бывших юных физиков сладил, наконец, с упрямой радиолой, и она выдала «Школьный вальс». Пара заядлых танцорок из 8 «а» после некоторых колебаний выпорхнула на средину зала, подав пример. Сергей направился было к своим одноклассникам в другой конец зала, чтобы там с притворно скучающим видом наблюдать за танцующими. Но, проходя мимо чадолюбивых родителей, не пожелавших оставить своих детей без присмотра, вдруг услышал знакомый голос:
— Потанцуем, Сережа?
Он оглянулся. Со стула между поджарым седым офицером с погонами полковника в отставке и моложавой красивой женщиной в сверкающем ожерелье поднялась Таня Бурова, тоненькая, в нарядном платье с пышными рукавчиками. Она училась в параллельном 8 «в» и в музыкальной школе, где Сергей слышал о ней как о будущей талантливой пианистке.
Поскольку все мальчишки в это время подпирали спинами стены зала, у Сергея тоже не было особого желания у всех на виду первым танцевать с девчонкой. Но в наклоне воздушно-белой фигурки Тани и во взгляде ее синих глаз Сергей прочел такую мольбу, что неожиданно для себя остановился и, смущаясь, подал ей руку. Таня скользнула к нему, привстала на цыпочки и нежно положила ему на плечо свою красивую руку с длинными пальцами.
Несмотря на громкую музыку, он все же расслышал, как полковник вполголоса сказал своей супруге:
— Поражаюсь теперешним юнцам! Стены обтирают! Да разве мы в их годы ждали, чтобы девчонки нас приглашали!..
«Опять не угодил! — беззлобно подумал Сергей. — Шли бы домой, товарищ полковник, предаваться воспоминаниям». А вслух спросил:
— Неужели твои предки отсидят вахту до победного конца?
— Ой, Сережа, — виновато прошептала она, — папа так трусит за меня, так трусит! Я раз десять плакала, пока вымолила отпустить меня в пионерский лагерь…
— Не смеши! Было из-за чего плакать!
— Чему ж тут смеяться? — удивилась Таня. — Я ведь никогда не была в лагере, а на будущий год уже не примут… А ты бы не поехал?
Вальс кончился, но сразу же зазвучал фокстрот. Сергей не успел сдать Таню родителям, а теперь это было бы некрасиво. И он вел ее, невесомую в танце, по большому кругу. Девушки, танцевавшие с подружками, не без зависти поглядывали на Таню.
Он мог бы ответить ей, что уедет с Петькой Ершовым на Ахтубу, где в шалаше можно жить робинзонами, питаясь добытой рыбой. Но с проектом поездки было связано для Сергея столько надежд и мечтаний, что он не рискнул откровенничать, тем более с Таней, о которой четверть часа назад и думать не думал. И он лишь намекнул, что намерен летом кое-где порыбалить. Это прозвучало солидно и таинственно. Таня преисполнилась к нему еще большим уважением.
Ей нравился разговор с ним полушепотом в круговороте танца, в веселом шуме зала, и она рассказала, что подала заявление в училище искусств.
— Как жалко расставаться со школой, с ребятами, с учителями! — сказала Таня. — Ведь последний разок танцую в нашем зале! — Но улыбалась мечтательно, думая о будущем с радостью.
Сергей вдруг покосился на девушку и насупился. Он не переносил фальши. Что за противная манера у девчонок — говорить не то, что думаешь! Для него, например, выйти из стен школы куда-то в иной мир как раз и было главной мечтой, потому что его жизнь была надолго вперед расписана мамой. А до аттестата зрелости было еще ох как далеко.
Девятый класс был, конечно, пресен против училища искусств, и он промолчал, уже томясь разговором, и был рад, когда Сухаревич после танца выловил его из толпы и послал дежурить в вестибюль. Третий принцип директора состоял из пяти слов: осторожность, осторожность, еще раз осторожность. И если парень танцевал с одной девушкой два танца подряд, разумнее всего было отправить его вниз охладиться.
Ольга Петровна занимала главный учительский пост у входа и забавлялась отгадыванием мыслей своих ребят по выражению их лиц. Она заметила, что Сергей не отпустил Таню после вальса, и уловила внезапную перемену его настроения, но истолковала ее неверно, иначе не кольнула бы его в больное место:
— Ну что, Сережа, начертил линию на будущее?
— Ольга Петровна, вы же знаете: моя линия давно начерчена мамой и ведет прямиком в 9 класс, — ответил Сергей с некоторым раздражением и выбежал из зала.
Учительница математики обычно держалась с ними естественно и непринужденно, не отгораживаясь стеной профессии и возраста. И уж от нее Сергей никак не ожидал набившего оскомину вопроса.
Парадную дверь предусмотрительно заложили изнутри дубовым бруском. И на крыльце, поглядывая на ярко освещенные окна зала, безнадежно томились посторонние любители танцев. Один из них, видный чернявый паренек с поповской гривой волос и с мандолиной в руке, заметив смену дежурных, закричал, что может выступить в концерте самодеятельности. Сергей беспомощно развел руками.
Гривастый не понял и решил по-иному убедить дежурного. Он взял мандолину в левую руку, вынул медиатор и заиграл «Венгерский танец» Брамса. Толпа на крыльце слушала с явным удовольствием. Сергей даже пожалел, что ему плохо слышно. Но в этот момент он увидел поднявшихся на крыльцо трех дружинников с красными повязками. Они переглянулись и, улыбаясь, слушали музыканта, а когда он опустил мандолину, зааплодировали. Гривастый церемонно поклонился и указал на запертую дверь. Высокий дружинник требовательно постучал. Сергей решил, что представителям власти он обязан открыть. И вестибюль сразу ожил.
— Дневалишь? — спросил высокий. — А там что за веселье? — он указал пальцем на потолок.
— Выпускной вечер восьмых классов, — доложил Сергей, не отрывая глаз от шрама на лице дружинника: синий и гладкий, он спускался по щеке от уха к шее. «Вот это полоснули!» — мелькнуло у Сергея.
— Завидная штука, — засмеялся дружинник, и шрам порозовел и стал менее заметен. — А эту публику почему не пускаешь?
— Директор не разрешает…
— Но ведь это ваши ребята?
Некоторых Сергей узнал, но за всех поручиться не мог, а гривастый сам сказал, что не из этой школы. Но все одинаково рвались наверх.
— Да что ты с пешкой говоришь, Вадим? — раздраженно сказал второй дружинник, белобрысый и курносый, и приказал Сергею:
— А ну, сбегай за директором!
— Славик, тебе по психологии больше тройки не видать, — сокрушенно сказал Вадим. — Нельзя же парня под гнев директора подставлять! Андрей, сходи и на дипломатическом уровне пригласи начальство к народу…
Сергей понял, что попал впросак. Ясно, Сухаревич не похвалит его. Но массивному, с сонными глазками Андрею не пришлось утруждать ноги. На шум в вестибюле директор сам спустился по лестнице.
— А я на тебя полагался, Ковалев! — корректно выговорил он, верный своему четвертому принципу: вежливость рождает вежливость.
Вадим вступился за Сергея.
— Не судите строго, товарищ директор. Солдат выполняет последний приказ. Я велел ему открыть.
— А зачем, позвольте полюбопытствовать? — тихо спросил директор.
— А затем, что эта палка о двух концах, — показал дружинник на дубовый брусок в руках Сергея. — У вас покой и порядочек, а на улице… впрочем, для вас не секрет, что бывает на улице. Ребята все ваши, а этот хоть и не ваш, но отлично играет на мандолине. Ну-ка, изобрази!
Но директор покачал головой.
— Это лишнее. Я очень уважаю народные дружины, но, извините, за школу отвечаю я…
— А за школьников, которых приводят в штаб, мы, не так ли?
— Пойдем, Вадим, — потянул товарища за рукав белобрысый. — Ему не докажешь.
— Славик, поднатужься и вообрази себя директором школы, — улыбнулся Вадим. — Дело у нас общее, должны же мы найти общий язык.
В ответной улыбке директора было немало иронии.
— За кого вы так ратуете? Наших учеников я не вижу, а посторонние на выпускном вечере, сами понимаете, это только лишние проблемы…
Вадим обернулся и расхохотался. Число желающих войти в школу при виде директора заметно поредело.
— Похоже на гипноз! — честно признал он свое поражение. — Вы добились своего, не сказав ни слова. Крепенько они вас боятся!
— Не гипноз, а педагогика, — спокойно уточнил директор. — Извините, я нужен наверху. Ковалев, закроешь за товарищами.
— Заманчивая наука, не правда ли, Славик! — сказал Вадим и повел рукой, предлагая жалкому остатку любителей чужих вечеров во главе с гривастым музыкантом покинуть помещение. — Не кисните, ребята. Гуляйте, погода хорошая. Только к нам не попадайте!..
Он ушел со своими спутниками, а Сергей еще долго смотрел на опустевшее крыльцо, смутно завидуя спокойной силе и уверенности Вадима. Он на мгновение представил себя на месте этих крепких веселых парней с красными повязками и даже выпрямился, расправил плечи и прошелся по вестибюлю размеренным твердым шагом.
Но тут же горькая мысль вернула его к реальности. Разве мама когда-нибудь позволит ему стать дружинником? Да никогда в жизни! Сергей сел на ступеньку и пригорюнился. Ему вообще временами было очень трудно понять маму.
Мама очень гордилась своей учебой в педучилище и обвиняла отца, что он помешал ей закончить. История «похищения» мамы была в духе военного времени. Приехав в Верхнегорск с фронта сразу после победы за новой техникой, командир танковой роты Ковалев познакомился с маленькой и живой студенткой Варей, а через две недели увез в Венгрию в эшелоне с новенькими танками и молодую жену. В танковой бригаде мама была непременным членом женсовета. Об этом времени она всегда рассказывала с восторгом. Зато о том, что было после демобилизации отца, мама говорила редко и скупо. Эти годы она называла пустыми, потому что занималась только маленьким Сергеем. Но когда Сергей пошел в школу, мама снова ожила и была теперь уже непременным членом родительского комитета в школе, а недавно совместила это и с членством в Юркином детском саду.
Сергей не придавал этому значения. Лишь недавно он заметил, что мама не любит упоминать о профессии отца. Уже здесь, в Волгограде, был такой случай. Мама плохо себя чувствовала, и когда Сергей объявил, что вечером будет классное родительское собрание совместно с учениками, отец снял с вешалки плащ и кепку.
Мама с трудом встала с постели и сказала, что пойдет сама. Отец всячески отговаривал ее, но она стояла на своем. Он рассердился и сказал, что все равно пойдет с сыном. Так они и пришли втроем. И, представляя отца классной руководительнице, мама почему-то сказала:
— Мой муж, Артем Степанович, машиностроитель!
Сергей ухмыльнулся, по его мнению, слово «кузнец» звучало куда весомее. Артем Степанович был бригадиром кузнецов на тракторном заводе. Как-то после экскурсии в кузнечный цех Сергей понял, что его отец совсем не такой человек, каким он его знал дома. В грохоте и лязге металла кузнецы, управлявшие могучими прессами, слушались каждого жеста отца. Даже мастер участка почтительно советовался с ним. А дома отца словно подменяли. Дома он молчал и, что бы ни сказала мама, лишь кивал головой, не то одобряя, не то просто соглашаясь. Как-то старший и младший Ковалевы были в кино, и Сергей высказал свое мнение на этот счет. Артем Степанович хмуро рассмеялся, закурил, потом сказал:
— Басню Крылова «Лебедь, рак и щука» помнишь? Так вот, сын, еще хуже, когда муж с женой в разные стороны тянут. Единоначалие в семье поважнее, чем в танковой роте. Плохой командир — скверно, но два командира в бою, пусть даже оба хороши, — это, считай, верная гибель… Мама у нас человек образованный, еще немного — и учительницей была бы, журналы новые читает по воспитанию, по медицине, вращается в этом обществе, ну, ей и карты в руки в смысле вашего воспитания… А без споров в семье лучше. Вырастешь — поймешь.
Сергей любил маму. Боясь обидеть и расстроить ее, он старался лишний раз не спорить с ней, смирял себя. Ему бывало не по себе, когда мама неумеренно нахваливала соседям его успехи, но он уговаривал себя, что это, наверно, свойство всех мам. Но в этом году мамины поучения почему-то особенно раздражали его, ее контроль над каждым его шагом казался невыносимым, и глухое недовольство в нем все нарастало.
Взять хотя бы сегодня. Слыханное ли дело, выпускной вечер — и изволь явиться домой в десять часов! Самой же маме стало совестно, прибавила час. А почему он должен уйти раньше других? Сергею было совсем не так уж весело на вечере, но ведь не ему одному. Наконец, дело принципиальное. Он уже не маленький, и нарочно пойдет домой самый последний, хотя бы это было в три часа ночи. Это их вечер, и пусть мама говорит потом что угодно…
Это решение развеселило Сергея, и он уже с удовольствием открывал дверь, выпуская уставших родителей. Около десяти часов полковник с супругой увели Таню. Сергей не без злорадства сделал ей рукой приветик. Потом его сменили, он бродил по залу, выбирал пластинки для радиолы, болтал с ребятами и внутренне посмеивался, когда Сухаревич призывал табунок ребят из 8 «а» проявить инициативу и организовать веселые игры. Где она есть, эта инициатива? У них в школе ее что-то мало…
А когда кто-то предложил прогуляться на Волгу, Сергей первый подхватил эту идею и громче всех защищал ее. Они вывалились из школы шумной гурьбой и на улице горланили во всю мочь. Но, спустившись к берегу, примолкли, очарованные масляным блеском темной реки под густо звездным безлунным небом и ласковым шепотом воды между лодок, и желтыми пятнами бакенов, и заревом огней на заволжском берегу, и белоснежным, излучающим золотистое облако света трехпалубным красавцем — дизельэлектроходом, идущим вниз, к Астрахани, и скромными топовыми огнями самоходки, обогнавшей грузный буксир с нефтеналивными баржами.
На великой реке даже ночью шла деятельная жизнь. Суда шли вверх и вниз, с грузами и с пассажирами. И Сергей с товарищами были заворожены игрой света на воде и думали о своих путях, предстоящих вскоре.
Было уже поздно, девчонки потребовали провожатых. Но рыцарей не набралось и полдюжины. Тогда решили вместе вернуться к школе, откуда по привычным маршрутам все могли спокойно разойтись по домам. Обратный путь проделали молчком: давали себя знать и усталость, и тихая грусть оттого, что все уже кончилось и неизвестно, что впереди.
И когда прощались у подъезда школы, Сергей поймал себя на том, что и ему в душу бесшумно вползла грусть. Он проучился с этими ребятами два года, но никто из них не стал ему верным другом, а может, он сам повинен в этом. И все же он как-то сроднился с ребятами, и кто знает, будут ли потом у него лучшие товарищи, чем эти.
И потому он крепко пожал руки всем мальчишкам и всем девочкам и стоял на крыльце, пока не исчезла в темноте последняя фигура.
За свои пятнадцать лет Сергей никогда еще не жаждал отдыха так мучительно, как в этом году. В мае он уже начал считать дни до каникул. Это было для него самое милое, самое желанное слово, от которого тянуло откусывать по кусочку, как дорогую конфету: ка-ни-ку-лы! В его ушах это слово звучало лучшей музыкой: мужественное КА-А-А, нежное-нежное НИ-И-И, торжествующее КУ-У-У и завершающий аккорд ЛЛЛЫ! Каникулы, то есть свобода, воля!
Он чувствовал себя чертовски усталым, и так ему все надоело, что уже ровным счетом ничего не хотелось. Целый год он жил под железным контролем, все по часам и минутам, по расписанию — смотри, беги, не опоздай! И никакой справедливости. Взрослых на семичасовой рабочий день перевели да суббота — короткая работа. А в школе шесть-семь уроков плюс домашние задания часа на три, а то и на четыре… Забота о детях!
А после уроков то классное собрание, то воспитательский час, то пионерский сбор, а теперь еще комсомольские заседания добавились. И жуют на всех собраниях, и грызут одних и тех же: за двойки да за дисциплину, будто нет на свете ничего поинтереснее, поважнее. Ну и жевали бы двоечников да нарушителей, никто б не возражал. Так нет, держат всех, чтобы помогали перевоспитывать. А они никак не перевоспитываются! И зевают все, но сидят, терпят…
Дома Сергею тоже было несладко. Уроки надо выучить, тут уж мама никакой пощады ему не давала. Да время выкроить, вытянуть Петьку по русскому языку. Это уж было дело чести Сергея: дал слово — держись. Хорошо бы дома с Петькой грамматикой заниматься, так нельзя. Варвара Демьяновна Петьку недолюбливала и дважды прозрачно намекнула, что каждый обязан сам «хвосты» свои зачищать. На третий раз Петька не явился писать диктант, тоже ведь самолюбивый черт! Пришлось Сергею исхитряться и под всяческими предлогами ходить к Петьке на квартиру.
А ко всему этому мама втиснула его в музыкальную школу, именно втиснула, потому что не было у него ни слуха особенного, ни способностей к музыке, ни желания, ни времени. Мама утверждала, что всякий культурный человек должен играть на пианино. Сергей однажды отважился спросить, почему она, культурная женщина, не умеет «Чижика-пыжика» одним пальцем выступать? Мама расплакалась, и Сергей долго вымаливал прощение.
Из-за сомнительной культурности он мучился весь год: таскался в вечернюю музыкальную школу, терзал соседей Сверчковых гаммами, потому что пианино у Ковалевых не было, не имел ни минуты отдыха и возненавидел музыку…
А вот почитать спокойно, днем, всласть, ему никогда не удавалось.
Вечером же стоило открыть книгу, как раздавался повелительный голос мамы:
— Сереженька, спать пора, утром музыку проспишь!
Он ставил книгу на полку и задумчиво гладил корешки любимых авторов. Стояли у него отдельно от других «Капитан Сорвиголова» и «Овод», «Грач — птица весенняя» и «Как закалялась сталь», «Повесть о настоящем человеке» и рассказы Джека Лондона, «Что делать?» Чернышевского и пьесы Шекспира, стихи Есенина и Роберта Бернса. Он брал в руки томик Грина и, глядя на алые паруса на обложке, сравнивал свою серенькую, нудную, как мелкий дождик, жизнь с жизнью любимых героев. Там борьба, риск, опасности, а тут вздохнешь тяжко — и спать, не то музыку проспишь…
Читать он, положим, все равно читал, потому что без чтения ему и жизнь была не в жизнь. Приспособился. Пожертвовал двумя завтраками, купил лишний учебник по географии. Начинку выдрал, а обложку — для маскировки. Книги брал в двух библиотеках — районной и школьной. И читал буквально везде. И в классе под партой, и даже по дороге домой ходил с раскрытой книгой, заставляя людей оглядываться на старательного ученика, что на ходу географию учит.
И дошел до того, что уже и читать ему не хотелось. Хотелось лежать на спине где-нибудь в тихом месте, смотреть в небо или чувствовать сквозь смеженные веки тепло солнечного света, и не бояться никуда опоздать, и не думать про что-то не сделанное.
Просто лежать в тени куста, бездумно, бесцельно и столько, сколько захочется: безо всякого расписания.
И завтра, в крайнем случае послезавтра, все это будет! Стоит только привести в исполнение Петькин план!
Гулко топая по тротуару своими немодными тупоносыми туфлями, Сергей сцепил пальцы на затылке, потянулся и будто воочию увидел в темноте перед собой тот раскидистый куст, под которым будет валяться на берегу Ахтубы. И от этого видения он радостно засмеялся и опустил руки, ускорил шаг, а через улицу побежал вприпрыжку, как давным-давно в детстве, когда распирало его ликующее довольство жизнью.
Вдруг на углу кто-то будто метнулся ему наперерез и засвистел, потом заорал: «Стой! Держи его!» Сергей рванулся в сторону и в следующее мгновение помчался что есть сил, провожаемый чьим-то заливистым хохотом. Задыхаясь, он остановился без сил только на следующем углу. Он не знал, сколько минут прошло, пока его дыхание из паровозного превратилось в человеческое и сердце угомонилось, и высохла испарина, потому что думал не о времени, а о том, какой он все-таки жалкий, презренный трус! И он воображал, как бы повел себя дружинник Вадим, и вспоминал, как Жухрай учил Павку Корчагина драться, и жалел, что нет у него друга, который мог бы и его так научить…
И за всеми этими нерадостными мыслями Сергей начисто забыл, что ждет его дома, когда нажал кнопку звонка. Мама возникла в дверном проеме в ночном халате.
— Ну, пришел, наконец, слава богу, а я уже совсем извелась! Где ж ты пропадал? — говорила она, пропуская сына в коридор, и оглянулась на мужа. — Как тебе нравится, Артем Степанович? Ребенок является к часу ночи!
Слово «ребенок» всегда коробило Сергея. А сейчас оно просто вывело его из себя, и он дерзко выпалил:
— Все я тебе ребенок! Сама слышала, как Сухаревич взрослыми нас называл. Он и разрешил нам гулять.
— Сереженька, сколько раз тебе сказано, что о педагогах надо говорить с уважением, тем более о директоре, — сказала мама. — И эти ваши прозвища просто неприличны… Он, конечно, неправ. Своего сына он может считать взрослым, а я лучше знаю, когда моему ребенку ложиться спать… — она опять призвала мужа в союзники. — Нет, ты скажи, Артем Степаныч, как тебе это нравится?
Огромный, большерукий и жилистый, Артем Степанович в куцей пижамке, открывавшей мускулистую грудь, добродушно смотрел на жену и сына, пыхая папироской.
— А может, Варя, сын и в самом деле уже не ребенок?
— Артем Степаныч, я тебя умоляю! — сказала мама и повела Сергея в кухню, заставила выпить стакан молока и велела идти спать.
Но Артем Степанович встал между ними и сказал негромко, но веско:
— Остынь чуточку, Варвара! Не порть сыну праздник! — он положил Сергею на плечо свою железную, в несмываемых пятнах металла и машинного масла ладонь и подтолкнул его, провожая в столовую, а тут раскрыл лежавшую на столе книжечку — свидетельство и одобрительно крякнул, проводя пальцем по отметкам:
— Хорошо отковал, сын, одна в одну, без брака!
И эта скупая отцовская похвала почему-то так подействовала на Сергея, что непрошеные слезы вдруг навернулись на глаза и, страшась обнаружить их перед отцом, он вывернулся из-под его руки, бросился в спальню и через минуту лежал лицом к стенке, накрывшись одеялом с головой.
Он слышал, как родители подошли к его кровати. Отец откинул одеяло, нащупал его руку и слегка пожал. А мама сказала:
— Спи, Сереженька, завтра обо всем поговорим, — и вложила ему в руку две шоколадные конфеты.
Это была обычная мамина манера, когда она хотела задобрить сына-сладкоежку. Петька Ершов высмеивал шоколадную слабость Сергея, утверждая, что любить сладости — это признак детства, а настоящие мужчины любят все острое. Но Сергей не мог отречься от шоколадных конфет.
И сейчас, съев конфеты, он немного успокоился и вскоре заснул каменно, без всяких сновидений.
Стенные часы пробили семь. Не раскрывая глаз, Сергей с трудом приподнялся, сел на кровати и обхватил голову руками: опять идти наверх! Так бывало всегда. Соседи разрешали ему играть на пианино с половины восьмого до девяти, когда сам Сверчков степенно отправлялся на работу в свой мясной ларек на рынке, а его дебелая супруга тетя Маруся уводила младшую дочь в садик и шла в столовую, где стояла на раздаче. Глуховатую бабушку музыкальные упражнения Сергея не раздражали, но в девять она будила старшую внучку и выпроваживала музыканта.
За полчаса он должен был умыться, одеться, поесть и бежать на пятый этаж. Поневоле будешь вскакивать как ванька-встанька.
Но тут он вспомнил, что наступал особый день — первый день каникул. С какой стати он обязан в каникулы разучивать этюд Гедике, который ему до смерти надоел? Нет, ни за что! Свобода есть свобода! И он снова улегся и решил спать, пока не отоспится за весь год.
Но сон не возвращался. Бывало, так хотелось спать, так хотелось, ну все бы отдал за полчасика сна. А сейчас спи хоть до вечера — и не спится! Он вспомнил о Петьке. Вряд ли у него годовая по русскому больше тройки. Но могло быть и хуже. А тройка, как говорит физик, вполне государственная оценка. Теперь Петька — вольный казак.
Сергей стал думать об их плане поездки на Ахтубу. Главным в этом деле была, конечно, моторка Ершова-старшего. На ней предполагалось привозить хлеб, сахар и прочее. В душе Сергей сомневался, сумеют ли они прожить на одной рыбе. В его родном Верхнегорске был только пруд. Плавать он научился, но рыбы там и запаха не было. А за два года в Волгограде он раз десять сидел с удочкой на Волге, но поймал всего две густерки.
Однако Петька уверял, что Сергей — прирожденный рыбак, так как терпеть не может рыбу. По мнению Петьки, выходило, что настоящие рыбаки наслаждаются только самой ловлей, а едят рыбу разве при крайней необходимости.
Вчера Сергей думал о поездке с умилением, но сейчас лицо его стало озабоченным. На пути к шалашу робинзонов было одно препятствие, казавшееся ему почти непреодолимым. Он еще не заикался маме о своем плане. Раза три намеревался, но позорно отступал. Теперь откладывать было некуда. Да и случая удобнее не будет. Чего-нибудь да стоит похвальная грамота. Есть основание потребовать награды.
За дверью послышались шаги Варвары Демьяновны. Сергей сонно засопел: разбудит или нет? Она вошла на цыпочках, осторожно подняла младшего сына, щелкнув его по лбу, чтоб не хныкал, и быстро увела на кухню. Сергей, ликуя, открыл глаза. Пришел-таки праздничек на его улицу! Надо действовать. И когда братишка, отправляясь в садик, хлопнул дверью, он оделся и вышел в столовую.
Похвальная грамота уже висела на видном месте рядом с зеркалом. Он ухмыльнулся, не сомневаясь, что мама специально пригласит Сверчкову и словно невзначай укажет на грамоту. Эта тетя Маруся была почему-то не очень высокого мнения о его способностях и вообще считала, что Ковалевы жить не умеют.
На кухню Сергей явился, лениво потягиваясь. Варвара Демьяновна обернулась: лицо ее сияло радостью.
— Выспался, Сереженька, вот и прекрасно. Сон — важнее всего. Посиди со мной, пока я тебе яичницу с колбасой подрумяню, — захлопотала она у плиты, зная, что это любимое Сергеево блюдо.
Он сел, улыбаясь тому, что все складывается в его пользу, и сказал небрежно, словно речь шла о каком-нибудь давно решенном пустяке:
— Завтра, мама, мы с Петькой Ершовым едем на его моторке на Ахтубу. Тут недалеко, километров двадцать. Порыбачим, отдохнем недельки две…
Варвара Демьяновна, уронив на пол яйцо, медленно повернулась к сыну. На лице у нее был написан откровенный ужас, а глаза налились слезами. Она прошептала: «Что? Что ты сказал?» — и без сил опустилась на стул.
Вот чего он боялся. Мама не кричала, не ругала, она пустила в ход самое сильное свое оружие. Слезинки медленно скатывались по ее щекам, когда она заговорила расслабленно, с паузами, как тяжко больной человек:
— Ты совсем не жалеешь маму, Сереженька!.. А у меня давление повысится!.. Тебе хочется, чтобы я слегла, да?.. Не смей думать об этом и говорить не смей! Я этого не переживу… Нет, нет и нет, — она слегка рубила воздух пальцем, а Сергею казалось, что под взмахами ее руки рушатся стенки его и Петькиного шалаша. — С ума сойти! Пустить тебя одного на какую-то Ахтубу, чтоб ты там утонул? Никогда!
Слезы матери неизменно вызывали у Сергея раскаяние. Обычно в таких случаях он отступал, просил ее не плакать и чаще всего соглашался на все ее требования. Но сейчас, представив себе презрительный Петькин взгляд, он понял, что не может так просто сдаться.
— Дак я ж не один, мама, мы вдвоем с Петькой, — сказал он упрямо. — И я не маленький ребенок. Мне уже пятнадцать! К тому же я слово дал ему, понимаешь? Честное комсомольское… И у нас все готово! Что я теперь скажу? Мама не пускает?
— Сереженька, я тебя, кажется, учила не бросаться словами, — непреклонно сказала Варвара Демьяновна, вытирая слезы; но это была ее ошибка. — А еще я тебе что говорила? Петя Ершов, конечно, неплохой мальчик, но недостаточно интеллигентный, и дружба с ним вряд ли полезна тебе… Помнишь пословицу: «Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты!»
Это была вторая ошибка Варвары Демьяновны. Она слишком старательно оберегала сына от малополезных друзей, отваживая от дома одного за другим его школьных товарищей. Но дружбой с Петькой Сергей дорожил и никому не дал бы посягнуть на нее.
— Ты Петьку лучше не тронь, мама, — тихо, но твердо сказал он. — Для меня он хорош. И я с ним все равно поеду… — он повысил голос. — Что это, в самом деле, целый год как проклятый занимался и даже отдохнуть нельзя? Торчи тут, в городе, в духоте и пылище!
— Ах, Сереженька, не ценишь ты маму, — покачала головой Варвара Демьяновна. — У меня вся душенька изболелась о твоем отдыхе. И ты его заслужил. Идем-ка, что я тебе покажу, — она проследовала через кухню, коридор, столовую и, подойдя к буфету, вынула из-под салфетки серую бумажную книжечку.
— Мы с отцом уже позаботились о тебе. Это подарок тебе за похвальную грамоту. Можешь сказать «спасибо». Послезавтра поедешь в пионерский лагерь, я не забыла, как ты просился…
Сергей в остолбенении, словно не понимая, о чем она говорит, посмотрел на мать. Такого поворота он явно не ожидал. Когда-то, лет пять назад, еще в Верхнегорске, он и вправду хотел поехать в лагерь, но тогда мама запретила думать об этом. Разве можно доверить ребенка чужим людям на месяц, да еще летом, когда свирепствуют желудочно-кишечные заболевания!
А теперь Сергею лагерь был нужен как прошлогодний снег. И вот тебе раз — такой подарочек! Хотя сам он в лагерь ни разу не ездил, но слышал достаточно: опять все по расписанию, опять контролеры, опять дисциплина! И это мама называет хороший отдых. Тут он вспомнил свой пренебрежительный тон в разговоре с Таней, свой таинственный намек, и от этого ему стало еще хуже.
— Не поеду! — с еще большим упрямством сказал он. — В техникум буду готовиться!
— Не будь неблагодарным, Сереженька, — ласково сказала Варвара Демьяновна и пригладила растрепанные волосы сына. — Мы с папой ради твоего здоровья старались. А про техникум забудь. С аттестатом зрелости пойдешь в институт. Я с твоим отцом немало стыда хватила, когда он из офицеров ни с того ни с сего в рабочие пошел. Но уж ты будешь у меня только инженером!
— Но я комсомолец, мама! Не место мне среди мелюзги!
— А кто об этом знает? Надень пионерский галстук, он в шкафу, отглаженный…
— Значит, обманывать? Не ты ли говорила, что маленькая ложь тянет за собой большую?
— Ничего подобного, никого не надо обманывать! — воскликнула Варвара Демьяновна и сунула ему под нос раскрытую путевку. — Читай: от 7 до 15 лет. А тебе только 14 марта исполнилось пятнадцать…
Сергей оттолкнул путевку. Последняя надежда была на отца.
— Вот придет папа, спросим у него, — сказал он, стараясь сохранить решительный тон. — Он-то уж поймет, что не место такому дылде, как я, среди малышей.
— Сереженька, будь благоразумен. Папа скажет тебе то же самое. Ведь путевку ему дали, а не мне. Можешь убедиться в графе «Место работы родителей»…
Мама была непоколебима. Но он все еще не мог с этим примириться и пытался настоять на своем.
— Хоть убей, не поеду! Лучше все лето дома просижу!
И тут, наконец, Варвара Демьяновна вышла из себя:
— Попробуй не поехать! За путевку знаешь сколько заплачено! Там написано, смотри! А у нас нет таких бешеных денег, как у Сверчковых…
Она с легким сердцем пошла на эту невинную уловку, уверенная, что сын не разгадает ее. На самом деле две трети стоимости путевки оплачивал, как обычно, профсоюз, и Артем Степанович внес лишь десять рублей. Но Сергею было не до этих расчетов. Он знал, что в устах матери стоимость вещи — аргумент веский и окончательный. Борьба стала бесполезной.
Понурив голову, забыв про яичницу с колбасой, он выбежал на лестницу, думая о предстоящем неприятном объяснении с Петькой.