Когда начинает прорастать трава,

Почему-то друга жду.

Кто-то тронул сзади Сашу за плечо, и, оглянувшись, она увидела Витька. Когда встречается по дороге такой Витек, всегда стыдно за свое нытье. Правильно говорит папа, что если у тебя руки-ноги целы и с головой все в порядке, не ленись – и в жизни многого добьешься. И всегда в пример ставит Витька, у которого детский церебральный паралич, а с таким заболеванием шутки плохи. Это когда руки пляшут сами по себе, ноги друг с другом не ладят, походка от этого – прыг-скок, с подволоком то одной, то другой ноги, да еще и с речью – засада, то есть сплошное мычание. Ну ничего не понять!

Один раз сестренки целый день играли в «Витька», пока мама не увидела и обеих не поставила в разные углы. Она ведь тогда даже не поняла, что дочки таким образом старались примерить на себя судьбу Витька.

Ведь с такими, как у Витька, руками, чай и то невозможно попить, уж не говоря о том, что нож в руках становится смертельным оружием. Тогда в ходе эксперимента Саша порезала себе руку два раза, а Соня – один, но так сильно, что потом неделю не могла играть на пианино.

Нет, ну правда, взрослые – совсем другие люди. Когда они с Сонькой изображают узбечку, которая носит им молоко, мама всегда ввязывается в их игру, да еще и лопочет что-то, что осталось из ее узбекского детства.

До великой перестройки она вместе с родителями жила в Узбекистане, а когда всем русским там перекрыли газ и намекнули, что они вроде оккупантов, и узбеки поперли и немцев, и русских, и корейцев – всех, мама оказалась в Сибири. Своих «земляков» выискивает, помогает, а уж на базар с ней можно и вовсе не ходить, в ней восточный азарт просыпается, торгуется, но потом покупает по тем же сибирским ценам и сдачу не берет никогда.

– Там, в Узбекистане, нелегко, работы для людей нет, – грустно вздохнет, – где им еще заработать?

Так что же весь этот Чуркистан сюда валит? И всех их жалеть, когда они сами наживаются, заламывая такие цены на рынках России?

Вот, к примеру, у Сони в классе учатся Умиджон Давлятов – узбек, и Тамара Харашвили – грузинка. Родились они в Сибири, но, слыша разговоры взрослых, каждый день устраивают разборки:

– Ты, чурка, что ты делаешь в моей Сибири? Вали в свой Чуркистан!..

– А-а-а, Саакашвили, хайль Гитлер, а ты вообще давай в Грузию двигай!

Эти диалоги с первого класса слышат все одноклассники. Соня их очень артистично за ужином пересказывает. Папа хохочет, а мама всегда чуть не плачет.

В ее узбекской школе в классе было двадцать три человека пятнадцати национальностей, но дети все жили дружно, и для мамы воспоминания о школе – всегда самые счастливые. Она считает, что когда начинаются ссоры по национальной принадлежности, в этом всегда виновата власть, политика. А простым людям нечего делить. Вот и Тамарка с Умиджоном – дети, а раз они уже сейчас конфликтуют, что будет, когда вырастут?

Сонька всегда маму успокаивает, что дети просто дурака валяют.

Ведь после всех уроков в школе этот самый Уми-джон тащит Томке Грузиашвили, как ее дразнят в школе, портфель до самой остановки. Да и фрукты он часто приносит в класс и раздает всем детям, иногда немытые. В прошлом году весь Сонькин класс подхватил дизентерию, но этот факт говорит только о душевной щедрости Умиджона и о том, что в классе нет никакой национальной вражды. Просто дружно тогда сходили на горшки всем классом, наверное, до сих пор врачи инфекционного отделения вздрагивают, вспоминая, как веселился весь этот народец.

Хотя мама права… Сибирь-матушка точно всех примет, всех обогреет, несмотря на лютые морозы.

Что-то мысли сбились с этими межнациональными проблемами, ведь совсем о другом… А-а-а! Как мама рассердилась, когда они Витька с его диагнозом ДЦП копировали.

Почему взрослые никогда не понимают детей? То ли забывают, что сами когда-то были маленькими? Ведь только пропустив через себя руки-ноги Витька, его нелепое мычание, можно понять, как ему трудно, а уж как его после этого жалко становится…

Папа и мама в восторге от талантов Витька. Учится Витек на художника и вот этими своими прыгающими руками создает такие живописные полотна, что на выставке за его работами всегда очередь.

А еще он умеет вырезать из дерева фигурки зверей и птиц – залюбуешься… Мальчишкам – мечи, хозяйкам на кухни – всякие там солонки, доски разделочные… А однажды он забыл свою общую тетрадь, а там… стихи… Вот, оказывается, он еще и поэт. У Сони память хорошая, одно стихотворение сразу наизусть выучила:

Сонька, старшая сестра, любит разыгрывать взрослых. И вот это самое стихотворение однажды выдала за свое, ей все аплодировали, а потом она как ни в чем не бывало вышла и громко объявила, что автор – Витек, тогда установилась тишина. Витек встал и своей прыгающей походкой пошел к выходу, и все-все люди встали и стали ему громко аплодировать…

Вечером мама попросила Соньку показать ей тетрадь Витька с его стихотворениями, они с папой читали вслух, а мама даже плакала.

– Какая душа в искалеченном теле, – восхищался папа талантами Витька.

– Какая сила духа, сколько полета воображения, творчества, – вторила ему мама.

С этих пор Витек – друг семьи.

До дома еще топать и топать, а с Витьком получается медленнее, да он еще и смычать что-то пытается, но пока соберется с мыслями, за это время можно рассказать всю историю его жизни – на кухне родителями она часто обсуждается…

У Витька отец – герой войны. Он на нее сбежал, когда ему исполнилось всего 15 лет. Дошел до самого Берлина, на войне был смелым и отважным, а жениться почему-то стеснялся. Уже за пятьдесят ему было, когда наконец-то женился на молодой и красивой девушке. Родилась дочь Наташа – и так он любил свою жену, что и ребенка назвал в ее честь. Когда появился на свет Витек – долгожданный сын, дочь Наташа уже окончила институт и родила своего ребенка, так что Витек с рождения стал одновременно братом и дядей. Имя Виктор, что означает Победитель, отец ему дал в честь Великой Победы над фашистами. Сын им в радость, а дочка его сразу возненавидела. А уж когда Витек заболел ДЦП – последствие прививки, не стесняясь родителей, называла его уродом, гадким утенком. Врач по образованию, она демонстрировала родителям ненависть и брезгливость к младшему брату. Если ей приходилось дотрагиваться до Витька, то, прежде чем взять своего ребенка на руки, она их тщательно мыла и протирала спиртом. Родители поняли, что помощи от сестры Витьку не видать, и с детства внушили ему, что жизнь – самая большая ценность и человек сам отвечает за все, что происходит с ним в этой самой жизни.

Обнаружив в сыне способности, водили его по разным выставкам, оплачивали частные уроки. И все это для того, чтобы нашел он свою дорогу, не зависел от сестры, если вдруг с родителями что-нибудь случится.

И ведь не зря так старались. Если раньше за скачущую неровную походку люди принимали Витька за пьяного и бывало дело избивали, то потом все в городе про него узнали, ведь о нем и о его талантах стали писать в газетах, Витька даже показывали по телевизору на фоне его же картин. Родители очень им гордились, только сестра издевалась над ним и говорила всем, не стесняясь, что если родители умрут, то она с ним нянчиться не будет – тоже Рафаэль какой нашелся, и сдаст этого урода в дом инвалидов. Ей надо думать о будущем собственного сына, раз уж родители на старости лет с ума сошли и, не дождавшись внука, состряпали гадкого утенка.

Так случилось, что в смерти отца был виноват сам Витек. Однажды он допоздна засиделся в мастерской, не предупредив родителей, может, у него мобильник разрядился, а может, просто увлекся своей картиной, да потерялся во времени. Такое случается с учеными, с художниками, с музыкантами. Творческие люди – все как дети, их постоянно контролировать нужно. Они даже про еду забывают. Честное слово!

Мог ли герой войны, отправляясь на поиски сына, знать, что шумные компании подростков в наше время лучше избегать? Видимо, в ту ночь он попытался этим самым подросткам что-то сказать, чего-то доказать, возможно, перевоспитать. Короче, отца Витька убили, запинали, затоптали. Его, бедного, только по военным медалькам и опознали, хоронили в закрытом гробу. Этих подонков даже не нашли, сестра плакала на похоронах и кричала:

– Все из-за этого урода! Зачем он только вам понадобился!..

Маму Витька от такого горя накрыл инсульт, и он один ухаживал за ней.

– Давай, старайся, – ворчала сестра, – мать помрет, не заметишь, как в доме инвалидов окажешься.

Витек берется за любую работу, летом даже гусей пас. Пока они плавают и щиплют травку, Витек что-нибудь мастерит из дерева для продажи.

…Во, кажется, созрел, что-то пытается сказать.

Саня мотала головой, дескать, ничего не понимаю, тогда Витек с трудом из внутреннего кармана куртки достал мятую тысячу, с трудом выговорил:

– На клууку, Сссання, вввазьмми.

– Витек, так ты ее видел? Правда, красавица? Только этой денежки мало, ты лучше своей маме лекарства купи, не обижайся, ладно?

Витек продолжал рыться в карманах, вытащил крошечного деревянного медвежонка, протянул Саше.

– Я сссдделааал, тттеббе…

– Ой, какой хорошенький! Ты молодец, Витек… Приходи к нам чай пить, а? Приходи, ладно?

Надо скорее медвежонка показать маме, она точно скажет так:

– Какой талант у Витька! Солнечный человек! Медвежонок – крошка, а каждая шерстинка, как настоящая, на нем вырезана! Береги его, Саша, вещь уникальная, это будет твоя семейная реликвия.

Таких реликвий у Саши целая полка. Витек приходит в гости и дарит. На маминой полке разных зверушек в два ряда, у Сони – в три, да еще гусей целая стая шипит на пианино. Так натурально, что лишний раз страшновато подходить.

Почему-то этих гусей Соня любит по-особенному, чаще с них пыль вытирает, а иногда играет с ними и хохочет на всю квартиру. Как это у нее начинается, папа непременно спрашивает: «А что, Соня опять с гусями?» Все умирают от хохота, – вроде сестренка не в себе. Эти гуси вошли в семейные хроники. Папа придумывает про них свои веселые истории, мама – поучительные, все хочет, чтобы и Саша начала заниматься музыкой. Гуси, дескать, любят только тех детей, которые умеют играть на фортепиано, они их в обиду не дадут. Да и Соня, когда идет заниматься, теперь не говорит, что пошла долбить Баха, как раньше, а обязательно пошутит: «Унесите меня, гуси, вы в заоблачную даль, повстречаюсь там я с Бахом и вручу ему медаль».

И вот, стараниями Витька, уже у Саши своя собственная коллекция медвежат сложилась.

Эх, вот теперь бы на эту полку японочку поставить…

Вдруг ее рука в кармане нащупала тысячу… Как это он умудрился незаметно положить? Это поди пока она любовалась медвежонком.

Спасибо тебе, Витек. Настроение улучшилось. Почему так бывает, когда весело, и жить хочется долго, а когда грустно, можно умереть – хоть завтра?

По улице катил на велике друг Наилька. Как он вовремя!

– Привет, ты мой спаситель! Мне сейчас так досталось бы… Мы же обгоним мою противозину-сестрицу, а? Она не успеет на меня наябедничать?

– Конечно! Она к Савельевым заехала.

Наильчик звонко захохотал:

– Там Санька! Савельев!

Ух, и помчались же они с Наильчиком, только ветер пел в ушах.

– Где же Соня?

Папа ходил по комнате злой-презлой.

– Отправили искать тебя, Саша, а она куда-то пропала… Саша, ты ее не видела? Ведь сколько раз говорил, что воскресные обеды – традиция! Без всяких там ваших выкрутасов. Вот где она? Что хочешь, то и думай. Появится – накажу!

ПАПА

Семейка, блин… Как выйти из этой двусмысленной ситуации? Когда уже, так сказать, шила в мешке не утаишь? Кобель, кобелище. Натворил дел. Сейчас пошел четвертый месяц, животика пока не видать.

Ведь сколько романов, романчиков, увлечений прошло – Наталья даже не замечала. Уж как она в свою школу погружена. Ничего не видит, ничего не слышит, ничего не замечает. Да, по городу новость-то ударит. А как ударит по семье. Ой-ей. Девчонок жаль, жаль жену-училку. Другая бы женщина почувствовала, приняла какие-нибудь меры, только не эта. То у нас конкурсы, то концерты, то догадалась с классом уехать в Питер. Мужика бросила. Какой мужик не воспользуется? Втрескался по уши. Да еще в бывшую ученицу родной жены, да еще на двадцать лет моложе. Вот попал так попал. Декабрь, январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль, август. В августе и порешаем. Все может перемениться, измениться. Только не рассосется.

Практически повторяется история с котенком. Мишка-Мишка, кс-кс-кс. Такой хорошенький пушистый любимчик семьи. Сколько же мне тогда уже было? Помладше Сони, постарше Саши. Лет двенадцать-тринадцать. Чего-то надо было срочно погладить, шнуром утюга сбил любимую мамину вазу… Сразу понял: бить будут. Забили часы, опаздываю, еще и врежут за опоздание в школе, а мысли-скакуны уже руки перегоняют: котенка – в комнату, утюг убрать на место, дверь плотно закрыть. Понятно, мама сразу подумает, что вазу разбил котенок. Точно, вспомнил, тогда опаздывал на консультацию, математичка за опоздание могла вой поднять на всю школу. Всю жизнь боимся: маму, учителей, начальников. А уж когда видишь в слезах мать, бррр.

– Ведь такую вазу разбил! Память о моем отце. Его нет. Вазы нет.

– Мам, ну чего ты так? Память-то осталась. А где Мишка? Ты его хоть наказала? Да брось ты из-за стекла убиваться.

– Не стекло, сынок, хрусталь, а Мишку папа отвез за город, ведь этот проказник, все в доме переколотит!

– Из-за какой-то вазы выкинуть котенка? Ты как могла так поступить? Давно отвез? Куда отвез?

– Да в гараже уже отец, поужинал да опять – в гараж, чего-то, говорит, в машине стучит.

За минуту долетел на велосипеде до отца, выпалил всю правду, отец сразу понял, без лишних слов завел машину, искали битых два часа, кричали на все лады, котенок как сквозь землю провалился. Все тогда было кошмаром, наваждением, плюс ко всему еще ливанул хороший дождь. Грязные и чумазые залезли тогда в машину, включили фары, последняя надежда еще оставалась. Вдруг он выбежит, родной Мишка, пушистый черно-белый комочек.

На всю жизнь в памяти остался тот мужской разговор с отцом.

– Дерево может быть учителем. Ваза…

Котенок, надеюсь, научил на всю жизнь не перекладывать свою вину на других. Будь мужиком, сын. Мишку помни. Поздно, конечно, но человек в тебе проснулся. Будем надеяться на хорошее: подобрали Мишку, в надежные руки он попал. Мать не осуждай. Ты бы отделался подзатыльником, а кот наш…

Август. Август все покажет. А вдруг сын? Наталья умная, поймет. Отпустит без истерики. Опять же хорошо, что квартиру прикупил, будет куда привести жену молодую.

По телу – приятное возбуждение. Кобель. А то. Ух, кобелище! Хоть бы сын.

Наталья умная. Такая умная, черт возьми, аж противно, какая умная. Святая, ну всех понимает.

Принципиальная. Учитель. Бац, на колени. Учитель, перед именем твоим позволь мне преклонить колени. Как-то по другому. Да, это размазать себя надо. Смиренно преклонить колени. Вот так. Ближе к первоисточнику. Бац, бац, бац и башкой об пол. Простит и поймет. Еще и благословит.

Опять противненькое воспоминание выплыло из памяти.

Тогда, после смерти отца, совершил благородный, можно сказать, поступок, забрал мать к себе.

Как она уже через неделю надоела со своими жалобами, нытьем. Утром на цыпочках убегал на работу, даже не завтракал. Лишь бы не столкнуться в узком коридоре между кухней и туалетом с матерью. Лет пять этот кошмар длился.

Все на жену спихнул. Как она терпела?

Правда, Наташка ей все прощала, обихаживала, кормила-поила, разговаривала. Какие-то у них находились общие темы.

А уж когда мать отмучилась, Наталья только и сказала, у гроба. Тихо так сказала:

– Я твой сыновний долг выполнила.

Спасибо. Благородство из ушей лезет.

Педагог, блин. Перед именем твоим. Завоспитывала своим благородством, свиньей себя постоянно чувствуешь, а тут… святая… Извините, как что… Сексом мы не занимаемся. А, дети? У нас непорочное зачатие. Святоша. Чертова святоша.

Всем помогает. Была бы другой, все было бы по-другому. Вспоминается тогда ночной звонок в дверь, на пороге плачущая девчушка, оказывается, отчим начал приставать. Жили тогда в двушке, своих деток подняли, перевели в зал, сами улеглись на пол. Около месяца тогда Тина проживала вместе с ними. Тина, блин… Болото… Вот тогда и начались эти отношения. Отчим к ней приставал… Как же… Засосало это тинистое болото, сама лезла к нему везде. Только побриться в ванную – уже тут, на все согласная. Потом целые новогодние каникулы. Кто-то в Питере ученикам культурные достопримечательности показывал, а кто-то камасутре день и ночь обучал ребенка. Да. Старый педофил. Ведь девочке всего пятнадцать и стукнуло на тот момент. Уже только от тех воспоминаний можно лезть на стену. Тина к тому времени официально проживала у бабушки, ставшей после смерти матери ее опекуншей. Тина, Тинушка… Затмение мое… Умница девочка. Уже тогда разбиралась в контрацептивах. Если бы тогда она еще и залетела, пошел бы в тюрьму. Сколько таких дел по стране. Видать, любит, раз так бережет. Гибкое горячее молодое тело не оставляет ни на минуту. Тина… наваждение мое… Сладкая любимая девочка…

Черт возьми, где же Сонька? Сам придумал эти традиции с семейными обедами, вот и торчи, жди. Торчи… В буквальном смысле. До зубного скрежета хочется зарыться в тинистое тело. Тело Тины сейчас как никогда прекрасно, материнство – лучшее время для женщины. Три года длится это сумасшествие, три года изворачиваюсь, вру. От ее молодости и красоты не оторваться. Черт возьми, где же Соня? Вдруг как кипятком мысль ошпарила. Соне сейчас шестнадцать. Она же на год старше той Тины, когда все началось.

– Наташ, а ты дочку контролируешь?

– Ты это о чем?

– О чем, о чем… Ей сколько лет? Ведь самый возраст… опасный…

– Не переживай, мне она все рассказывает, пока нет повода для беспокойства.

– Уверена?

– Я своим детям доверяю.

– Ты знаешь, где она сейчас?

– Разумеется.

– Вот смс, заехала к Сашке.

– К Савельеву? И ты вот так спокойно говоришь?