Фрамстааг сейчас был похож на светящийся изнутри камень янтарь, несмотря на завывания белой снежной кутерьмы в небе и меж домами – канун Середины Зимы в разгаре, праздник Йоль приближается. Люди собираются в Большом Зале, у огня – пьют согревающие ароматные взвары, сбитни, подогретое вино, едят заранее наготовленные и принесенные вкусности – орехи, пироги, бруснику в меду, горячее жаркое, соленые грибы, с осени запасенные, да терпкую клюкву. Неспешно беседуют, рассказывают всякое интересное, поют. Вечер только начался – поэтому пока что потихоньку. Народ постепенно подтягивается, становится все шумнее и веселее – а вьюга за окнами все крепчает.

– Ух и ночь! Будто солнца не было никогда, темнота-а-а! – кто-то безуспешно вглядывается в темень за спиной вошедшего в зал товарища, ежится и снова ныряет в тепло и свет, крепко затворяя дверь. Говоривший не так уж и неправ – грядет самая долгая ночь зимы, как не задуматься о таком?

– А помнит ли кто, что самые первые люди проснулись под небом без солнца? – подает голос старый-старый дед-тайале, в вышитой шапке с кисточками и с длинной трубкой в руке. Это он, шаман Кайлеви. Старик хитро щурится и смотрит почему-то не на сетовавшего на темноту, а на молодого конунга горскунцев.

– Это как так? – удивляется тот. – Холодно же без солнца поди! Особенно здесь, у нас-то!

– А то не холодно! – согласно кивает Кайлеви. – Но про то большая история есть, рассказать ли, йохтэ?

– Расскажи, Кайлеви, расскажи, – кивает Имбар. Ему на самом деле интересно – все-таки он почти ничего не знает о своих новых соседях и друзьях, хотя, казалось, уже столько всего успел увидеть и узнать!

– А вот слушай, йохтэ, и вы, славные люди, тоже все слушайте… Землю нашу сотворил в одиночку Исъян-маано, Отец Всех. Пока остальные боги лепили весь прочий мир с морями да горами, с лесами и небом, создал он эту землю. Все в ней придумал, как устроить, сотворил дерев и трав бессчетно, зверей и птиц всяких, и нас вот тоже – и старших наших братьев, зовущих себя элро. Мы-то их «ванхайми» зовем, Старшие, значит. Вот создать-то создал, но темно да холодно было, солнце-то не поспели другие боги вырастить еще. Солнце – это большой золотой плод, как яблоко. Только яркий, горячий, сияющий! Зрел он долго в саду Солнечноликого, капризный оказался! Ну вот. Смотрит Исъян-маано на все это – спят все его дети, холодно, темно. Пробудиться никак им нельзя – тут же помрут без тепла. И стал тогда думать Отец Земли…

…Земля еще спала. Небо полнилось молниями – темное, низкое небо безо всяких светил – их время еще не пришло. И небо было просто пологом темноты, непроницаемой, плотной, бесконечной – она, эта темнота, скрывала во всю еще кипящее Творение за пределами этого края.

Земля, которой он потом даст имя Гаэль, спала – вся, от края до края. Не пробудились созданные им существа, потому что небо было полно мглой, небо было пустым; не создано еще было солнце, не сотворена даже луна, не видно было и далеких звезд – только ледяные, холодные молнии, синие да лиловые, чертили тьму, и холодно было вокруг, холодно так же, как в бесконечной Пустоте за пределами мира.

Холодно – от того и не могли прорасти семена, распуститься деревья и проснуться живые создания, что должны были жить в этой земле.

Зор знал, что спешит – и этот кусок земли был готов очнуться ото сна намного раньше, чем поднялись горы земель Айулан, раньше, чем запели метели Фьорберга, раньше, чем распахнет двери усадьба Хранителей в Долине Рун.

Он не мог не спешить – жажда увидеть свое видение воплощенным разрывала изнутри, рвалась наружу песней на несуществующем языке, и буквально захлестывала безумием спешки сознание демиурга. Нечему было отогреть эту землю без солнца – но не пришло его время еще.

«Неужто я стану ждать? Неужели я сам не смогу дать своей земле тепла, способного пробудить жизнь?» – в отчаяньи, бог нарождающегося мира вперил взгляд в мертвое еще пока небо незавершенного Мира.

Не в силах ждать, спустился он сам на свою землю, в облике таком же, что будут иметь его дети. И именно поэтому он знал – не выжить им до появления солнца. Его тело грел собственный жар силы, и только. От босых ступней, не чувствующих леденящего холода камня, поползли в разные стороны по земле причудливые узоры инея. Дыхание паром вырывалось из уст – и осыпалось вниз колкими иголочками снежной пыли.

– Моя земля… моя. Я дам тебе тепло и жизнь раньше, чем закончат Айулан и прочие свой труд.

Как? О, он знает как!

Удобно ложится в ладонь рукоять охотничьего ножа – простая, надежная. Тускло блестит широкое, идеально заточенное лезвие в сполохах молний. Жар силы струится по жилам вместе с кровью – как же еще иначе будет, когда бог создает себе земное тело, чтобы самому посетить созданное им?

«Я знаю, что не будут вечны те, кого я создал – но в кого не вдохнул еще тепла жизни, как не вечны будут дети прочих богов. Я знаю, что всему свой срок – о том договорились мы все еще до начала Творения. Но я пока не знаю, что же это такое – смерть. И никто не знает… значит, мне – стать первым, кто узнает».

Глубоко и с пугающей легкостью распахивает плоть на предплечьях светлое лезвие – и горячие темные ручейки текут из-под него. Течет сама жизнь, яркая и густая, горячая, как жидкий огонь. Течет по белой коже, переполняет чаши сложенных лодочками ладоней, и, сквозь пальцы – прямо на землю, холодную и скованную сном.

И, наконец, обретает слова та песня ожидания, что теснилась в горле, рождается новая речь – прямо сейчас, из уст бога, что отдает свою жизнь ради пробуждения созданного им. И становится песня эта – песней пробуждения.

Горячая кровь на белых камнях частой капелью, а потом – и темными озерцами, и она не стынет, как до этого дыхание стыло в воздухе, нет. Она отогревает этот мир – даже сквозь сомкнутые веки он будет видеть, как наливается горизонт слабым ало-золотистым свечением. Впервые эта земля видит зарю – точно так же потом бессчетно раз взойдет солнце, только горизонт потом алеть и набирать жар станет только с одной стороны, а не повсюду, как сейчас. Но солнца еще нет, нечему будет взойти – а заря есть. Багряная заря, самая первая, рожденная из упрямства и нетерпения Зора, из его крови, его жизни – и потому после назовут его Кровавым Солнцем.

Тепло уходило из тела бога, стекало темными ручейками, покидая вены – и вместо него в плоть проникали боль и холод. Теперь он знал, что это такое.

Тяжелее всего казалось – не оборвать песни, не упасть, теряя концентрацию воли, а держать связь со своей землей, смотреть в разгорающийся светом горизонт – и продолжать петь. Разбудить жизнь, отдавая тепло – сколько бы его ни было. Долго это продолжалось – долго. Сил у бога было много, как и крови в крепком теле, во всем подобном телу его детей.

Этого тепла хватило, чтобы разогнать сонное оцепенение, сковавшее создания гаэльской земли. Холод предвечной Пустоты отступил, заря своим светом приглушила неистовое трепетание молний – и начала пробуждаться жизнь на этом материке…

Видел оставивший телесную оболочку Зор, как тают льды, как начинают шуметь ручьи и реки, как выходят звери из нор, и слышал, как вьются в земле корни растений, как бежит сок под корой дерев. Слышал, как рвется из-под земли горячий ручей – в том самом месте, куда первая капля жертвенной крови упала.

И видел, как созданные им звери ложатся подле оставленного тела – плачут горько в лишенное пока что луны небо волки, тычется носом в несомкнутую ладонь рыжая лисичка, зовут обратно они того, кто дал им эту жизнь.

«Смерть – это холодно. Как Пустота за краем Мира. Теперь я знаю»

Он вернулся снова в свой мир – вот дрогнула ладонь, приподнялась грудь, затянулись раны на предплечьях, ушла в землю пролитая кровь – боги действительно бессмертны, а пока живо их творение – так тем более.

– Говорят у нас, что первым из деревьев проснулась лиственница – росла она ближе прочих от того места, где пролил свою кровь на спящую землю Исъян-маано. А из живых существ – лисицы, сразу целая семейка, во главе которой был большой темно-красный Старый Лис Кейтуу, – Кайлеви пыхнул трубкой, и на миг лицо старого тайале-шамана скрылось за облачком дыма. Он продолжает, глядя куда-то в рассыпающиеся малиновым жаром угли очага:

– Рыжая лисица, самая младшая и любопытная Тайа36, первая наткнулась на лежащее на камнях бездыханное тело Отца Земли. Сначала Тайа не поняла, что случилось, и что за существо перед ней – но сказывают, что, когда лизнула она из любопытства окровавленные пальцы Исъян-маано, стало рыжей так тоскливо, будто узнала она, что умер Старый Лис, тот, от кого пошел весь рыжий этот народец… Заскулила, заплакала Тайа, легла рядом с Сотворившим Все – и стала греть холодное тело. Позже пришли и ее сестры, и сам Старый Лис, и волки, и прочие звери… пробужденные отданным теплом, они возвращали его Отцу Земли, прогоняя смертный холод из его плоти. И не уходили они, зализывали его раны и смахивали горячими своими языками иней с глаз – пока не вернулся в свое тело обратно Отец Земли.

И когда наконец согрелась земля настолько, что растаял лед в той пещере, где спрятал Исъян-маано первых людей, и вышли они под небо, еще темное, но уже не пустое и мертвое, а согретое первой зарей – то увидели они, что Отец Земли сидит под зеленой лиственницей, смеется, как пьяный, обнимает и гладит лисиц и волков, что ластятся к его рукам – а у ног его бьет из земли горячий ручей. Рассмеялся громко Исъян-маано, как увидел своих детей, вышедших из тайной пещеры, бросил свой нож в землю – и загорелся на этом месте костер. Так получили люди огонь. Посмотрел еще он на первых людей, покачал головой, свистнул громко – прибежал олень, самый первый олень, самый старший в оленьем роду, Альтайнен-йуви37 прозываемый, Исъян-маано вскочил на него и был таков. Земли свои объезжать отправился, известное дело. Смотреть, все ли ладно кругом. До-олго Отец Земли ездил по миру, долго смотрел, все ли ладно – всю первую непомерно длинную ночь, перед тем, как солнце-плод созрело и вышло наконец из-под земли, всплыло на небо и стало кругом еще теплее и лучше, и началась весна уже везде, а не только у горячего ручья.

А когда вернулся он потом, объехав все уголки – увидел снова первых людей и понял, что все они – одна семья, пятеро смелых охотников да их сестра, живут славно да ладно – да только вот братьям жен-то забыл он дать, увлекся да отложил на потом, а потом – вот оно уже, когда еще-то? Увидел Исъян-маано, что неладно это… подумал-подумал, да позвал крутящуюся тут же лисичку Тайа, ту самую, что когда-то нашла его. Она все чаще у людей любила крутиться да подсматривать за людской жизнью – оттого так вышло, что лизнула она крови Исъян-маано, и была первым живым существом, узнавшим, что такое скорбь. Оттого было рыжей-хвостатой неуютно со своей большой лисьей семьей, оттого бегала она к первым людям частенько.

Шаман делает паузу, вычищает докуренную трубку, набивает заново. Он не спешит, а слушающие – не торопят. Старая легенда кажется молодому конунгу странной – и завораживающей в своей красоте. Амир в какой-то момент ловит себя на мысли, что знает, кого тайале зовут «Отцом Земли». Кайлеви наконец справился с трубкой и, снова пыхнув ароматным дымом, досказывает:

– Дунул Отец Земли в рыжее ухо, и стала Тайа девушкой – ладной да пригожей, всем хороша, только хвост лисий у нее остался, тем от людей и отличалась. Взял ее в жены старший из братьев, и было потом много у них детей, и потому народ наш, йохтэ, зовется тайале, «лисьи дети» это значит. И потому никто из нас не боится темноты и видит в ней лучше прочих.

Шаман хитро улыбается, будто рассказал он не все, что знал. Народ начинает сыпать шутками, добавлять каждый, что знает еще про первых людей, упоминают и Махто, парня с головой оленя, что научил охотиться людей, а Имбар все думает – не выйдет ли так, что правы именно эти странные люди, друзья и соседи его народа? Ведь о чем-то похожем говорили ему и жрецы Зора – только была то история про Хозяина Дорог, одного из жрецов Охотника… но не оттого ли она похожа, что жрец повторил путь своего бога?

– И потому те темно-красные и огненные камни38, что вымывает иногда Горячий Ручей, есть ничто другое, как кровь Исъян-маано, и те, кто их находит – счастливцы и вообще отмечены богами. Помнишь, йохтэ, ты же ведь нашел такой камешек? Вот потому мы за тобой и пошли… ну, не только потому – но и потому тоже!

Шаман ухмыляется в вислые усы. Вот теперь, понимает Амир, он сказал все, что собирался.