…Мишка выбор Артура одобрил, хотя поначалу, увидев рослую фигуру Клавы, попятился пугливо. Но, когда сообразил, почему эта незнакомая дама обретается тут, то, окинув беглым взглядом затянутые в джинсу ее выпуклые формы, взвизгнул восторженно и заскакал по ступенькам крыльца, норовя потрясти ее за руку, а то и в щечку чмокнуть.
Естественно, Мишка был навеселе, да еще и пол-литра с собой прихватил. Залудив стаканчик-другой, осмелел, куда стеснительность в присутствии дамы подевалась. Говорил-бормотал, как обычно, о каких-то пустяках и вдруг вполне здраво заявил:
— Вы тут милуетесь, а знаете, что могилу расстрелянных попов на Поповых горах нашли?! И прадед там наш! Указал кто-то из старожилов, перестал бояться. И расстрельный список будто бы в архиве нашли. Поклонный крест добрые люди поставили. А мы, родственнички-потомки, спокойно сидим себе да ни о чем не ведаем! Вот за энтим самым! — И Мишка выразительно щелкнул ногтем по опорожненной посудине…
Договорились идти на следующее утро: Мишка похвалился, что разузнал толком, как к тому месту пройти.
Вот только он, бедняга, проспал. Время близилось уже к полудню, когда, миновав городскую окраину, мимо старинного погоста с возвышающимся посреди остовом полуразрушенного храма, вышли к Поповым горам.
Горами это место именовалось с большим натягом. Приземистые, с плоскими широкими навершиями холмы чередой тянулись от города к лесу, у подножия их в низине летом вязла в тине мелкая речушка. Пологие склоны горок возле городской окраины были распаханы под картофельные поля, и Артур с Клавой вслед за Мишкой долго еще брели по петляющей между «плантациями» дороге.
Но вот кончились поля, и дорога оборвалась в густых зарослях ивняка и олешника. Потянуло застоялым терпким духом близкого болота. В сумраке чащобы болтливый проводник заплутал, не скоро нашел протоптанную тропу. По ней пришлось идти, отодвигая руками норовившие хлестнуть по лицу ветки подлеска. К тому же солнце в безобидно-безоблачном чистом небе неожиданно заволокла невесть откуда наплывшая темно-лиловая туча. Потемнело, почти как поздним вечером. Вдобавок тропинка, вывернув из чапарыжника, уперлась в глухую стену ельника. Там было совсем сумрачно.
Мишка вскоре вдруг воскликнул обрадованно:
— Все! Пришли!
Открылась небольшая росчисть — поляна, и посередине ее возвышался деревянный, крашенный черной краской крест. На сложенных в кучу у его подножия камнях досыхали букеты увядших цветов; венок с пожелтевшей еловой хвоей упал, сорванный ветром, на землю.
— Вот здесь их всех и порешили… — перекрестился Мишка.
Клава поправила букеты, поставила на место венок.
— Цветов нам надо было принести, не догадались, — вздохнула укоризненно.
Артур стоял, не проронив ни слова… Увиделось ему до жути ясно: на месте креста — высокие завалы карминно-красного оттенка песка на стороне огромной ямы, зловеще чернеющей среди пожухлой, сбившейся в валки осенней травы.
Туда, к яме, служивые в фуражках с красными звездами влачат двоих, привязанных друг к другу, в грязном длиннополом тряпье, людей с изможденными, со следами побоев, лицами. Подтащив несчастных к самому обрыву, палачи торопливо отскакивают назад, и тотчас раздаются хлопки выстрелов.
Тут же волокут другую пару связанных, стенающих и бормочущих молитвы, снятых с оставленной невдалеке телеги, и опять щелкают сухо револьверы.
Из телеги раздаются стоны, даже рыдания ждущих своей участи приговоренных узников.
Командир отряда, черноусый курчавый крепыш, с усмешечкой вопрошает у несчастных:
— Ну что, длинногривые, есть желающие от вашего боженьки отречься? Авось да помилуем!
Ответа он не дождался.
Потащили к яме и последних, больше прочих истерзанных и избитых.
— Отец диакон, прощай! Прости, если чем обидел! — едва слышно разбитыми спекшимися губами вымолвил один.
— Бог простит! Встретимся скоро у Господа, отец настоятель! — успел ему ответить другой.
Из вытащенной из телеги канистры конвоиры по очереди плескали в жестяную кружку спирт и, хлобыстнув, занюхивали рукавом гимнастерки.
— Помянули?! — все так же, жестко-усмешливо, спросил слегка подзахмелевший командир. — Теперь за другую работенку беритесь!
Молча, икая от выпивки, палачи принялись зарывать жуткие следы своих дел. Лопаты часто замелькали в их руках, засыпая яму. Сверху все аккуратно прикрыли нарезанными заранее пластушинами дерна. Потом дружно завалились в телеги и с диким гиком, погоняя лошадей, умчались, страшась оглянуться.
Может, кто-то из них дожил до наших дней и, немощный, на смертном одре поведал о том тайном и страшном месте…
Артур все еще недвижно, в раздумье, стоял перед крестом, упавших на лицо первых капель дождя даже не ощутил.
Как с таким грузом на душе жили их, Артура и Мишки, матери — дети отрекшихся от отца-священника родителей, всю жизнь боявшиеся, что кто-то узнает об этом родстве, и тогда отлаженная спокойная жизнь нарушится, нагрянут бури и невзгоды. Со временем совесть, наверное, пуще и пуще грызла сестер, но сыновьям своим они словечком об этом не обмолвились. Так и вошли Артур и Мишка в зрелые лета в полном неведении, из какого они рода да откуда.
Узналось теперь, что здесь под спудом земли в братской могиле покоятся и косточки прадеда, без вины убиенного. Да нет, вина-то его для палачей была, и одна — вера в Бога…
Из обложившей небо, низко нависшей тучи просыпался дождь, мелкий и нудный, по-осеннему затяжной. Все усиливаясь, он кропил и кропил согбенные жалкие человеческие фигурки, спешащие друг за другом по дороге к Городку.