Часы пробили девять. Звук был тонкий, высокий и очень нежный.

Сейчас мне ясно видится эта картина. Все четко, все в фокусе. Словно я смотрю в стереоскоп на первоклассное цветное изображение комнаты и тех, кто в ней находится.

Дождь кончился, снова подул мягкий и теплый ветерок. А в помещении, несмотря на открытые окна, жарко и душно. Мокрые листья вьющегося, набегающего прямо на подоконники кустарника мерцают при свете настенных электрических «свечей», упрятанных в чашечки в стиле рококо. За каменной балюстрадой террасы начинает подниматься над пихтами луна.

Мы со Скелтонами сидим у окна, в чашках остывает недопитый кофе. Напротив Ру и мадемуазель Мартен играют в русский бильярд. Он нависает над ней, направляет кий, а я вижу, как она прижимается к нему и настороженно оглядывается вокруг: не заметил ли кто. В другом углу, ближе к двери, ведущей в коридор, собрались две небольшие группы. Месье Дюкло поглаживает бороду, вертит в руках очки и что-то говорит по-французски, обращаясь к фрау Фогель. Герр Фогель с трудом изъясняется по-итальянски с необычно оживленной миссис Клэндон-Хартли, в то время как по губам прислушивающегося к ним майора бродит некое подобие улыбки. Нет лишь Шимлера и, естественно, Кохе.

Вспоминаю, Скелтон говорит мне, будто Ру и Дюкло притворяются, что не замечают друг друга. Я едва слушаю его, обвожу глазами комнату, вглядываясь в лица. Девять человек. Я говорил со всеми, наблюдал за всеми, слушал всех и теперь знаю о них не больше, чем в тот день — сколько сотен лет с тех пор прошло? — когда приехал в «Резерв». Не больше? Нет, неправда. Кое-что мне стало известно. Например, подробности из жизни майора, Скелтонов, Дюкло, да и Шимлера тоже. Но что мне известно об их мыслях, о том, что скрывается в сознании за этими масками? Рассказ человека о собственной жизни подобен его внешнему облику, это всего лишь выражение лица, представление взглядов. Всего человека, целиком, не объять, как не объять единым взглядом все грани куба. Сознание — это фигура с бесконечным количеством измерений, жидкое тело, пребывающее в постоянном движении, непостижимое, не поддающееся выражению.

Слабая улыбка все еще кривит губы майора. Его жена, говорящая что-то Фогелю и сопровождающая свои слова легким движением ладоней, впервые, кажется, по-настоящему ожила. Ну конечно! Кто-то одолжил им деньги. Только вот кто? Мне известно так мало, что даже разумного предположения не сделаешь.

Дюкло водрузил очки на нос и, покровительственно покачивая головой, слушает гортанную французскую речь фрау Фогель. Ру, не сводя пустого взгляда с бильярдных шаров, показывает, как надо бить. Я завороженно наблюдаю за всеми ними. Это все равно что наблюдать через окно за танцорами, не слыша музыки. В их поведении улавливается некая безумная торжественность.

…Скелтоны расхохотались. Чувствуя себя несколько по-дурацки, я обернулся.

— Извините, мистер Водоши, — проговорил сквозь смех Уоррен, — но мы наблюдали за вами. Лицо у вас все вытягивалось и вытягивалось. Мы даже испугались, что вы вот-вот расплачетесь.

— Я думал о том, что сказала ваша сестра, — попытался вывернуться я.

— И совершенно напрасно. Вот мы, например, стараемся вообще не думать. — Он заговорил серьезным тоном: — Вообще-то нам давно пора вернуться домой. Честное слово. Не пойму, что происходит. Это место буквально притягивает тебя. И дело не просто в солнце, в море и его цвете или в здешней кухне. Дело в…

— Он хочет сказать, — вставила девушка, — последние пять минут он пытается сказать, что в Сен-Гатьене своя, особая атмосфера.

— Не то, — заявил он, — не то. Я нарочно пытался избежать этого слова. Хотя это нечто похожее. Взять, к пример, сегодняшний вечер. Тепло, из сада доносятся запахи цветов и сосновой смолы; люди о чем-то болтают, а небо усыпано звездами, луна. Хорошо, прямо на почтовую открытку просится. Но в Калифорнии то же самое. А здесь есть что-то еще. Может, дело в том, что к остальным запахам примешивается запах французских сигарет; или в том, как люди одеваются; или еда заставляет как-то по-особому выделяться соки. Не знаю, но здесь я себя чувствую как в детстве, когда начинали сгущаться сумерки. Как в кино, когда в зале постепенно гаснет свет и ждешь, что вот-вот вспыхнет экран.

— Ну что ж, коли Сен-Гатьен так тебя притягивает, то пари держу, главное тут — в том, как выделяются соки.

— Ему бы стоило поговорить с Шимлером.

— С кем?

— С Шимлером?

— С этим швейцарцем, который всех сторонится?

— Ну да. Он бы сказал, что ваш брат вдыхает ароматы загнивающей Европы.

— Большой весельчак.

— А по-моему, в этом есть смысл, — возразил Скелтон. — Я как раз собирался сказать, и сказал бы, если бы наша умница не перебила меня, что такое же ощущение возникло у меня после чтения Пруста.

— Ну и ну!

— Европа, — гнул свое Скелтон, — подобна старику, очень грязному, раздражительному старикашке. Если ему на ладонь сядет муха, он впадает в ярость. Но на самом деле не муха его беспокоит, его терзает собственное состояние. Он утрачивает силы. Отмирают клетка за клеткой, и с распадом каждой он становится все более раздражителен, а вину за это возлагает на мух. Но уже при смерти он вспыхнет в последний раз и начнет крушить все вокруг себя.

— А Пруст-то, прости Господи, здесь при чем?

— А этот малый сварганил несколько красивых альбомов для наклеивания вырезок и подарил их старику еще до того, как тому стало совсем худо.

— Бог ты мой!

— Не кипятись, дура.

— С тобой успокоишься. Я, конечно, не хуже других могу тут целый спектакль разыграть, но что, — голос Мэри стал серьезным, — если я скажу, что, слушая твои разглагольствования о Прусте, я испытываю такие же ощущения, как когда читаю цветные приложения к воскресным газетам? Тогда ты поймешь…

— Ну что за бред!

— Противный мальчишка!

Уоррен драматически вскинул руку:

— Мистер Водоши, я обращаюсь к вам!

— Не стоит. Он тоже считает, что ты чокнулся. — Мэри вдруг понизила голос до шепота: — Тихо! Вон еще один полоумный идет.

К нам прямиком направлялся то ли покинувший фрау Фогель, то ли покинутый ею Дюкло.

— Мне есть что сказать ему, — мрачно буркнул Скелтон.

— Ну что ж, дети мои, — торжественно провозгласил месье Дюкло, — дождь кончился.

— Если это говорит он, то тут точно какая-то лажа. — Скелтон повысил голос: — Скажите, месье, qu'est се que vous voulez dire en disant que ce monsieur ci soit journaliste?[232]

— S'il vous plaît?[233]

— Черт, и почему он не говорит по-английски?

— Англиски, англиски! — Месье Дюкло улыбнулся, как человек, развлекающий ребенка. Затем, призывая на помощь вдохновение, уставился в потолок. Лицо его просветлело. Он щелкнул пальцами и медленно, старательно проговаривая слова, выдал: — Шааарм! Так!

Скелтоны дружно застонали.

Довольный произведенным впечатлением Дюкло повернулся ко мне.

— Замечательный язык, английский. — Он погладил бороду. — Мне очень нравятся американские фильмы. Такие захватывающие, такие душевные. Эти юные американцы очень похожи на героев американских фильмов. Уж не актеры ли?

— Нет, они не актеры. Во всяком случае, — холодно добавил я, — не в большей степени, чем я — известный журналист-международник.

— Прошу прощения?

— Кто-то сказал этим американцам, что я журналист. Им кажется, что это были вы.

— Я? Это невозможно. Зачем бы я стал это говорить?

— Да уж не знаю. Впрочем, я рад, что это не вы. — Я многозначительно посмотрел на него. — Потому что, когда я разыщу сплетника, ему придется несладко.

— Очень хорошо вас понимаю, — с готовностью кивнул Дюкло. — Я сам избил одного типа за меньшее.

— Правда?

Дюкло устроился поудобнее и одарил нас сияющей улыбкой.

— Что он говорит? — осведомилась девушка.

— Оказывается, не он сказал вам, будто я журналист.

— В таком случае он либо сумасшедший, либо лжец.

— Явно сумасшедший.

Месье Дюкло внимательно прислушивался к нам.

— Славная пара, эти американцы.

— Да, очень славная.

— То же самое я сказал и фрау Фогель. Очень умная женщина. Герр Фогель — директор швейцарской государственной энергосистемы. Весьма важный человек. Конечно, я о нем и раньше много слышал. Его бернская резиденция — одно из красивейших зданий в городе.

— А я думал, он живет в Констанце.

— Да, в Констанце у него тоже большая вилла. — Дюкло настороженно поправил очки. — Очень красивая. Он пригласил меня в гости.

— Рад за вас.

— Спасибо. Естественно, я надеюсь, что нам и о делах удастся поговорить.

— Не сомневаюсь.

— И весьма возможно, мы окажемся полезными друг другу. Кооперация, понимаете? В бизнесе это очень важно. Именно это я и пытаюсь втолковать своим рабочим. Если они кооперируются со мной, я буду кооперироваться с ними. Но начать кооперирование должны они. Кооперация не может быть односторонней.

— Разумеется.

— О чем это он, ради всего святого? — спросил Скелтон. — Он раз десять повторил слово «кооперация».

— Говорит, что кооперация очень важна.

— А что, он…

— Вам известно, — прервал нас месье Дюкло, — что майор и мадам Клэндон-Хартли завтра уезжают?

— Да.

— Судя по всему, кто-то одолжил им деньги. Странно, правда? Я лично ни за что не стал бы давать ему в долг. Он просил у меня десять тысяч франков. Мелочь. Без них я не обеднею. Но это вопрос принципа. Я бизнесмен.

— Десять? Мне казалось, что речь идет о двух тысячах франков. Во всяком случае, раньше вы называли мне эту сумму.

— Его аппетиты растут, — небрежно бросил месье Дюкло. — Есть, вы уж мне поверьте, в этом типе нечто криминальное.

— Да? А мне не показалось.

— У бизнесмена должен быть нюх на криминал. К счастью, преступники-англичане довольно бесхитростны.

— Правда?

— Да, это широко известный факт. Преступник-француз — змея, американец — волк, англичанин — крыса. Змеи, волки и крысы. Крыса — очень простое животное. Она нападает, только если загнать ее в угол. Во всех остальных случаях просто огрызается.

— И вы всерьез считаете, что майор Клэндон-Хартли — преступник?

Медленно, значительно месье Дюкло снял очки и похлопал меня оправой по руке.

— Присмотритесь к нему получше, — сказал он, — и вы увидите крысу. Более того, — победоносно добавил месье Дюкло, — он сам мне в этом признался.

Фантастика.

Скелтоны, устав от попыток разобрать что-нибудь в стремительной французской речи месье Дюкло, отыскали экземпляр «Иллюстрацион» и, громко хихикая, принялись пририсовывать усы изображенным в нем персонажам. Я попытался поймать взгляд девушки, но безуспешно. Пришлось остаться с месье Дюкло один на один. Он придвинул стул поближе ко мне и заговорил с энтузиазмом:

— Конечно, это между нами. Майор-англичанин предпочел бы не раскрывать своего истинного лица.

— Какое такое истинное лицо?

— Так вы что, ничего не знаете?

— Нет.

— Ах вот как. — Он погладил бороду. — В таком случае я, пожалуй, умолкаю. Он положился на мою скромность. — Дюкло встал, бросил на меня многозначительный взгляд и удалился.

Краем глаза я заметил, что в холл входят Кохе с Шимлером. Месье Дюкло поспешил перехватить их. Я услышал, как он сообщает, что дождь прошел, Кохе вежливо выслушал сообщение, но Шимлер, не останавливаясь, обогнул их и направился ко мне. Вид у него был совсем болезненный.

— Я слышал, завтра вы отбываете, Водоши.

— Да, а больше вы ничего не слышали?

— Нет. — Он покачал головой. — Полагаю, хорошо бы прояснить кое-какие вещи. Кохе кажется, что в пансионате что-то происходит за его спиной. Его это сильно беспокоит. А вы вроде можете кое-что раскрыть.

— Боюсь, ничем не могу быть полезен. Если Кохе хочет обратиться в полицию…

— Ну вот, так я и думал! Стало быть, вы из полиции.

— Из полиции, но не полицейский. И еще одно, герр Хайнбергер: не советую вам говорить со мной слишком долго. Утром видели, как я выхожу из вашего номера. И некий господин учинил мне допрос по этому поводу.

— И вы ответили на вопросы? — Он выдавил из себя улыбку, более похожую на страшную гримасу, и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я предложил максимально правдоподобное объяснение.

— Что ж, приятно услышать, — мягко сказал он и, кивнув мне и Скелтонам, вернулся к Кохе.

— Вот, стало быть, каков он, пророк застоя, — проговорила Мэри Скелтон. — Нельзя сказать, чтобы он выглядел слишком жизнерадостно, верно?

Не знаю почему, но это замечание меня задело.

— Надеюсь, когда-нибудь, — горячо возразил я, — я смогу вам кое-что рассказать об этом человеке.

— Чую запах тайны. Может, расскажете прямо сейчас, мистер Водоши?

— Боюсь, не получится.

— Плохи ваши дела, — заметил ее брат, — теперь покоя не ждите. Мэри, смотри! Лупоглазый со своей девчонкой освободили стол. Может, сгоняем партийку? Вы как, мистер Водоши?

— Да нет уж, сами играйте.

Они встали и направились к бильярдному столу. Я остался наедине со своими мыслями.

Сегодня, говорил я себе, скорее всего последний мой вечер на свободе. Надо запомнить этих людей. Надо сохранить в памяти эту картину: Фогели и чета Клэндон-Хартли разговаривают друг с другом, а Дюкло слушает и, поглаживая бороду, ждет момент, когда можно вклиниться в беседу; Кохе говорит что-то Ру и Одетт Мартен; Шимлер сидит один, рассеянно перелистывая страницы какой-то газеты; Скелтоны склонились над бильярдным столом. И вместе со всем этим — теплая, душистая ночь, капель на террасе, легкий плеск волны о прибрежные камни, звезды и луна, струящие свет сквозь ветви деревьев. От всего веет миром и покоем. Но мира нет. Снаружи, в саду, полчища насекомых пробираются по мокрым веткам и стеблям в поисках пищи — всегда настороже, готовые схватить добычу или стать ею. Во тьме разыгрываются разнообразные драмы. Ни минуты затишья, ни минуты покоя. В ночи кипит жизнь, в любой момент готовая обернуться трагедией. А в помещении тем временем…

В противоположном конце холла возникло какое-то движение. Фрау Фогель, поднявшись с места, застенчиво улыбалась окружающим. Муж вроде уговаривал ее сделать что-то. Я увидел, что Кохе оборвал свой разговор с Ру и направился к фрау Фогель.

— Мы были бы весьма признательны, — донеслись до меня его слова.

Она неуверенно кивнула. Затем я с удивлением увидел, что Кохе ведет ее к стоящему у стены пианино и откидывает крышку. Она неловко села на стул и пробежала своими короткими толстыми пальцами по клавишам. Шимлер оторвался от газеты. Ру нетерпеливо уселся поглубже в кресло и посадил мадемуазель Мартен на колени. Фогель торжествующе огляделся. Дюкло выжидательно потеребил очки.

Фрау Фогель заиграла один из вальсов Шопена.

Я заметил, как Шимлер, подавшись вперед, со странным выражением следит за неуклюжей, расплывшейся фигурой, этими дурацкими воланами, трясущимися от стремительных движений ладоней и рук.

Ясно, что в свое время у фрау Фогель был талант. Ее игра отличалась неким странным увядшим очарованием, напоминая подарочную коробку со старыми бальными платьями. Я скоро перестал думать о фрау Фогель, и музыка захватила меня.

Когда она доиграла, в холле на мгновение повисла мертвая тишина, затем раздались громкие аплодисменты. Фрау Фогель зарделась и, повернувшись на сиденье, обеспокоенно посмотрела на Кохе. Она уже начала было подниматься, но муж попросил ее поиграть еще, и она послушно вернулась на место. Задумалась вроде ненадолго, потом прикоснулась пальцами к клавишам, и по холлу мягко поплыла музыка Баха: «Иисус, радость человеческого желания».

Бывало, я возвращался после работы домой и, даже не давая себе труда зажечь свет, устраивался поуютнее в мягком кресле и сидел неподвижно, расслабленно, впитывая в себя приятную слабость, что охватывает все члены, когда они пребывают в покое. То же самое испытывал я сейчас, слушая, как играет фрау Фогель. Только на музыку с благодарностью откликалось не тело, а мой уставший мозг. А на месте приятной слабости, медленно растекающейся по членам, оказалась мелодия хорального прелюда, обволакивающая сознание. Я закрыл глаза. Вот слушать бы так и слушать. Если только…

Я даже не сразу заметил, как музыка смолкла. В холле раздались приглушенные голоса, кто-то призывал к тишине, скрипнула ножка стула. Я открыл глаза, успев увидеть, что Кохе поспешно выходит из помещения и осторожно закрывает за собой дверь. Вскоре она с шумом распахнулась.

Все произошло, казалось, в какую-то долю секунды; но поначалу у меня возникло ощущение, что фрау Фогель просто оборвала мелодию на полуноте. Поэтому в первую очередь посмотрел на нее. Руки ее повисли над клавиатурой, она застыла на месте, не сводя глаз с крышки пианино, словно там возник какой-то призрак. Затем ладони ее медленно опустились на клавиши. Раздался жалобный всхлип. Я перевел взгляд на дверь. На пороге стояли двое полицейских в форме.

Они грозно оглядели присутствующих. Один из них сделал шаг вперед.

— Кто из вас Йожеф Водоши?

Я медленно поднялся, слишком ошеломленный, чтобы хоть что-то сказать.

Грохоча сапогами, они направились ко мне.

— Вы арестованы. Пройдемте в комиссариат.

Фрау Фогель негромко вскрикнула.

— Но…

— Никаких «но». Следуйте за нами.

Они крепко схватили меня за руки.

Месье Дюкло рванулся навстречу:

— В чем его обвиняют?

— Вас это не касается, — коротко бросил старший из полицейских и подтолкнул меня к двери.

У Месье Дюкло даже пенсне на переносице затряслось.

— Я гражданин республики, — решительно заявил он. — И имею право знать.

— Что, любопытно? — Полицейский обернулся с ухмылкой на лице. — Хорошо, извольте, этот господин обвиняется в шпионаже. Среди вас все это время находился опасный преступник. Пошли, Водоши!

Скелтоны, Фогели, Ру, мадемуазель Мартен, Клэндон-Хартли, Шимлер, Дюкло, Кохе — на мгновение мне бросились в глаза все лица, бледные и застывшие, — повернулись в мою сторону. Я переступил через порог. Позади раздался истерический визг — по-моему, это была фрау Фогель.

Я получил инструкции.