Я вернулся в холл, чувствуя, что сделанное мною открытие требует решительных действий, но не представляя, каких именно.

Скелтоны! Невероятно. Невозможно! И тем не менее имеется явное свидетельство тому, что они что-то скрывают. Я вспомнил тот момент, когда все мы оказались на террасе и Дюкло направил фотоаппарат на эту парочку. Они тогда отшутились, будто не хотят фотографироваться вместе. С чего бы это, ведь речь идет об обыкновенном невинном снимке брата и сестры. И еще: зачем им понадобилось приводить название итальянского лайнера? Быть может, заметая следы, они подсознательно остановились на корабле, принадлежащем стране, которая вызывает у них повышенный интерес? В самом имени «Скелтон» ничего итальянского, разумеется, не было, так ведь, если уж на то пошло, не было ничего итальянского и в имени «Клэндон-Хартли». Правда фотоаппарат у них другой — не нужный мне «Цейсс Контакс», а «Кодак Ретина». И тем не менее я не мог игнорировать любой след, пусть даже самый слабый. Вопрос заключался в том, как лучше поступить: напрямую представить им добытое мною свидетельство или обыскать их номер на предмет обнаружения своего фотоаппарата? Но что-то делать было нужно. Да, нужно. Но что? Я никак не мог решиться.

Когда я вернулся, как раз подали напитки и трибуну держал месье Дюкло. «Мне пива!» — бросил я вслед удаляющемуся официанту. Недовольный тем, что его прервали, месье Дюкло нахмурился.

— Если, — торжественно вещал он, — если французская промышленность — а я говорю как бизнесмен, — если французская промышленность окажется в руках санкюлотов, засевших в нынешних министерствах, финансовая система Франции, построенная императором, рухнет и под ее обломками погибнет вся Европа. Рухнет, — повторил он с нажимом.

Фрау Фогель озабоченно закудахтала.

— Если, — угрожающе продолжал оратор, — промышленность не будет освобождена от кандалов, которыми сковало ее правительство, и от подрывных действий подкупленных Москвой агитаторов-леваков, промышленники сами поднимутся на борьбу за свою свободу плечом к плечу с теми представителями церкви и государства, которые считают, что первейший долг правительства — защищать закон и порядок. Всех, кто встанет нам поперек дороги, мы перестреляем, как кроликов. Мы, бизнесмены, — становой хребет государства, его мощь, его щит против иностранных захватчиков, жадно глядящих в сторону наших границ. Франция должна быть сильна изнутри и снаружи, — тяжело дыша, закончил Дюкло свою речь.

Скелтоны зааплодировали.

— Я понял не более дюжины слов, — прошептал мне на ухо Уоррен, — но зрелище впечатляющее.

— Хорошо сказано, — поддержал француза Фогель. — Как швейцарец, я согласен с тем, что сильная Франция — это гарантия мира в Европе. Но мне кажется, месье преувеличивает угрозу ее границам. Не думаю, что даже при желании Германия отважилась бы напасть на Францию. Опасность, как говорит сам месье, таится внутри. Легкомысленные эксперименты социалистов уже поставили под угрозу стабильность франка. Нас, в Швейцарии, чрезвычайно заботит устойчивость франка.

— Вот именно, вот именно!

Месье Дюкло поднялся на защиту своего первоначального тезиса. Я сделал глоток пива — его только что принесли — и принялся незаметно наблюдать за Скелтонами.

Они явно наслаждались жизнью, то есть потешались про себя над тремя своими гостями. Их юные загорелые лица разгорелись от едва сдерживаемого смеха. Абсурдно подозревать эту парочку в таком серьезном преступлении, как шпионаж. Но ведь если посмотреть со стороны, то и в лжи их подозревать абсурдно. Тем не менее они солгали. А может, просто ошиблись? Или ошибся я? Или пароходная компания? Да нет, что за ерунда. К тому же какое отношение к шпионажу имеют правильные черты лица и загорелая кожа? Первое дается от рождения, второе — приобретенное. Надо что-то делать.

Случай представился раньше, чем я ожидал.

Месье Дюкло переходил к третьей части своего выступления, когда всех пригласили к обеду.

Столовая была меньше террасы, и там накрыли всего четыре стола. Когда вошла наша компания, два уже были заняты: один Клэндонами-Хартли, другой — Ру и мадемуазель Мартен. Месье Дюкло, продолжавший разглагольствовать о неизбежности упадка социализма, сел с Фогелями. Я оказался за четвертым столом со Скелтонами.

Усаживаясь, Уоррен Скелтон только тяжело, но облегченно вздохнул.

— Дюкло, конечно, славный старикан, — сказал он. — Но его бывает слишком много. Право, настоящий цирк.

— А ты что, не согласен с ним?

— Не согласен с чем? Я так и не разобрал, за правительство он или против.

— Тогда с чего же ты, братец, взял, что это цирк? — осведомилась Мэри.

— Да по манере говорить.

— Ну, это глупость. Мистер Водоши, как вы считаете, то, что говорил этот старик француз, цирк или нет?

— Боюсь, я не очень прислушивался.

— Хороший ответ! — похвалил меня Уоррен. — Но он только подтверждает мои слова. Он не слушал, потому что слушать было нечего. Это был цирк. Согласитесь, мистер Водоши.

— Честно говоря, мысли мои были заняты телефонным звонком.

— А что, плохие новости?

— Плохие, хотя и нельзя сказать, что неожиданные. Завтра утром я отбываю.

Оба всплеснули руками.

— Это действительно плохо, — вздохнула Мэри. — Не с кем будет поговорить.

— И выпить тоже.

— И узнать, о чем говорят другие.

— А на день-другой задержаться никак нельзя?

— Ну, для вас-то это, может, только на пользу, — грустно улыбнулся я. — Вы не научитесь французскому, пока не начнете говорить на нем. В этом отношении месье Дюкло прав. Тем не менее я надеюсь, мы не говорим друг другу «прощайте». Разве вы не собираетесь со своими родителями в Париж? Насколько я понимаю, они приезжают уже на следующей неделе?

Уоррен на секунду заколебался и бросил быстрый взгляд на сестру.

— Ну да, конечно. Только мы почти сразу уезжаем. На самом деле они сюда совсем ненадолго.

— Жаль. А я уж собрался было показать вам обоим Париж. Когда, говорите, они здесь будут?

— Точно не могу сказать. Мэри, ты не помнишь, когда приходит их пароход?

— В четверг они будут в Марселе. — Она ткнула его в бок, и Уоррен так и подскочил на месте. — И как ты умудрился забыть? Вот вам любящий сын, мистер Водоши. Не видел дорогих родителей почти месяц — и не может вспомнить, когда они приезжают. Ну, чем нас сегодня кормят?

На какое-то время разговор перешел на всякие мелочи. Уоррен предложил заказать на ужин бутылку «Шато Понт-Кане», урожая 1929 года, чтобы, как он выразился, «пожелать счастливого пути отъезжающему гостю», настаивая на том, что и вечером платит он. Лишь некоторое время спустя мне удалось снова перейти в наступление.

— Между прочим, — удалось мне наконец вклиниться в разговор, — я и не знал, что суда «Италия лайн» заходят в Марсель. Я думал — в Вильфранш.

Уоррен не донес вилку до рта и удивленно посмотрел на меня:

— Вроде да. А что?

— Так мне казалось, вы говорили, что ваши родители идут на «Графе Савойском».

Уоррен перевел взгляд на сестру:

— Разве я говорил это, Мэри?

— Право, не помню. — Она покачала головой.

— Наверное, речь шла о каком-то другом корабле, мистер Водоши. — Он отправил в рот кусок цыпленка.

— Скорее всего. Не знаю даже, отчего у меня сложилось впечатление, будто я именно от вас это слышал.

Он настороженно посмотрел на меня.

— Возможно, я сказал, что они прибывают на иностранном судне.

— Не говори, что я тебя не предупреждала, — быстро вставила девушка. — В Соединенных Штатах полно людей, которые как-то не так понимают нашего Уоррена. Как вы думаете, могу я попросить еще одну порцию?

— Ты растолстеешь, — заметил ее брат. — Как раз сегодня мне это бросилось в глаза. «Сестрица Мэри становится толстухой», — сказал я себе.

— Интересно, наверное, разговаривать с самим собой. Ты как, больше споришь или на все говоришь «да», «точно» и так далее?

— Ну, не так односложно. Например, сегодня утром я сказал: «Да, сэр, она точно толстеет, но очень злится, когда говоришь ей это». Так оно и есть, не правда ли?

— Неправда. Я не злюсь, мне просто обидно.

Трапеза, сопровождаемая взрывами смеха, продолжалась, но я заметил, что девушка все чаще впадает в молчание, а веселость у нее немного искусственная, лихорадочная. На предложение выпить в холле ликер она согласилась лишь после некоторого колебания. Когда мы поднялись из-за стола, Фогелей, Дюкло и Клэндонов-Хартли в столовой уже не было.

У выхода Мэри остановилась.

— Не люблю находиться в помещении, — сказала она. Уоррен, не посмотришь, дождь еще идет?

Он подошел к окну и выглянул наружу. Я почувствовал, как она сжимает мою ладонь, и с удивлением оглянулся. Она упреждающе сдвинула брови.

— Мне надо поговорить с вами, мистер Водоши, — быстро прошептала она. — Придумайте какой-нибудь предлог, как отделаться от Уоррена, и возвращайтесь сюда. А он пусть посидит в холле.

Не успел я ответить, как брат вернулся.

— Кажется, еще моросит, но точно не скажу — уже слишком темно. Так или иначе, всюду мокро. Боюсь, сегодня вечером придется сидеть взаперти.

— Ну что ж, так тому и быть. Вы двое спускайтесь, я догоню вас через минуту. Жакет накину.

Мы спустились в холл. Я заказал три бренди и, под предлогом того, что забыл в номере сигареты, вернулся в столовую. Мэри ждала меня у двери. Она немного запыхалась.

— Где можно поговорить, чтобы нам никто не мешал?

— В читальне англичане.

— В таком случае, если не возражаете, останемся здесь. — Она настороженно огляделась по сторонам. — Если кто-нибудь увидит, подумают, что мы просто столкнулись на лестнице.

Я был сбит с толку. Все это выглядело весьма подозрительно.

— Право, я не понимаю…

— Вижу, что не понимаете, — нетерпеливо сказала она. — Позвольте объяснить, только не перебивайте. Уоррен забеспокоится что это с нами случилось.

Я неопределенно кивнул.

— Слушайте, — начала Мэри, — я знаю, мы говорили, что родители приходят на «Графе Савойском», но как вы узнали, что это вранье? А вы ведь узнали это, верно?

— Да. В кабинете висит расписание рейсов. Еще вчера «Граф Савойский» должен был прибыть в Нью-Йорк из Генуи.

— Выходит, вы нас проверяли?

— Проверял? Ничуть. Просто случайно увидел расписание, вот и все.

— Ну тогда слава Богу, — с облегчением вздохнула Мэри. — Я уже отругала Уоррена за длинный язык. Но он настаивал на том, чтобы придумать правдоподобную, по его словам, историю. Видите ли, дома никто не знает, что мы здесь. Уоррен, конечно, взбесится, если узнает, что я вам все это рассказываю, но он такой дурак. А я понимаю, если вам все не рассказать и не привлечь на свою сторону, вы сами в конце концов до всего докопаетесь и будет только хуже.

— Все это как-то странно.

Она серьезно посмотрела на меня.

— Знаю. Дурацкая история получилась. Беда в том, что в Америке мы с Уорреном всегда на виду. Все началось с нашей матери. Это совершенно необычная женщина, по крайней мере Уоррен так считает. У отца была сеть гаражей в Филадельфии. Дело небольшое, но денег всегда было с избытком, а мы росли милыми ребятишками. Если бы все шло хорошо, дело, наверное, закончилось бы тем, что мы бы благополучно женились и вышли замуж за таких же, как мы, славных ребятишек — соседей по улице, и жили бы себе да поживали. Но отец умер. Все случилось совершенно внезапно. Он попал под молоковоз рядом со своей конторой. Все изменилось. Старая история. Мы тратили слишком много денег. Все было заложено, дом, гаражи, страховые полисы — все. Жить было практически не на что.

Когда это произошло, Уоррен был студентом колледжа, и то немногое, что у нас осталось, мать предназначала для оплаты его обучения. Он, разумеется, восстал. Хотел показать себя мужчиной, хотел работать, содержать семью. «Что ж, попробуй», — согласилась мать. Но во время депрессии не так-то просто найти работу, и ничего у него не получилось. Мать велела ему вернуться в колледж, и Уоррен повиновался. — Мэри улыбнулась. — Не надо винить его. Вы ведь не знаете нашу мать.

В общем, все мы отправились в Вашингтон. Там у матери, по ее словам, жил старый друг, который мог нам помочь. Мне тогда было всего восемнадцать, а в жизни я разбиралась, как десятилетнее дитя. Но и того хватило, чтобы увидеть: старый друг — это не просто старый друг. Во-первых, он — в отличие от большинства старых друзей — по-настоящему большая шишка, а во-вторых, он явно был неравнодушен к нашей матери. Через шесть месяцев они поженились.

Она насупилась.

— Вот тут-то все и пошло по-другому. До того имя Скелтона появилось в газете лишь однажды, когда погиб отец. Местное издание посвятило ему шестистрочный некролог. Теперь же мы оказались на виду. Отчим, человек вообще-то очень славный и искренний, был одним из тех людей в Вашингтоне, которые всегда знают следующий шаг правительства Соединенных Штатов. Газеты то и дело сообщают, что он думает по такому-то поводу. Возвращаясь с очередной конференции, он всегда должен следить за выражением своего лица. Если он выглядит мрачно, шакалы-газетчики объявят, что конференция провалилась. Возможно, у него просто нелады с желудком, но они ведь этого не знают, потому он должен улыбаться во весь рот. Он всегда улыбается. Естественно, с таким отчимом мы всегда на авансцене. Нас все время фотографируют. Если я меняю прическу, об этом пишут все дамские журналы. Уоррена тоже постоянно фотографируют. Главным образом в шлеме для игры в поло. Помню, нас это немало забавляло.

Мать заняла командные позиции, едва раздался стартовый выстрел пистолета. И держится она великолепно. Я всегда чувствую себя рядом с ней последней дурочкой. Командует она мною и Уорреном просто очаровательно. Да она, собственно, всеми командует, включая отчима, и делает это так, что даже не замечаешь, как тобою командуют. Просто делаешь человеку, то есть матери, приятное, а она всегда тебе очень, очень благодарна.

Позади послышались шаги: это Ру и мадемуазель Мартен вышли из столовой и спустились по лестнице. Мэри настороженно посмотрела на них.

— Надо закругляться. Уоррен может появиться с минуты на минуту. — Она набрала в грудь побольше воздуха. — Я сказала, что мать командовала, а мы всегда делали, что нам велят. Ну а теперь это не так. Впервые в жизни нам хватило решимости встать поперек.

Случилось это вот как. Около шести месяцев назад мать вызвала меня на откровенный, как она выразилась, разговор. Если не вдаваться в подробности, она объявила, что нашла мне жениха. Его зовут Куртис, он принадлежит к очень видной семье, у него полно денег, и он весьма привлекателен. Знаю, говорит, что он тебе нравится, и кстати, это чистая правда; в общем, она будет счастлива, если мы поженимся. Куртису, по словам его матери, такая перспектива очень по душе. Что скажешь?

По чести говоря, на этот вопрос у меня не было ответа. Куртис всегда казался мне компанейским малым, безобидным, славным молодым человеком, из тех, что имеют непыльную работу в государственном учреждении, фланируют по Вашингтону и умеют поддержать приятную беседу. Не мачо, но добросердечный, милый паренек. Отчиму эта затея тоже пришлась по душе. Он всегда так занят, что только дивиться приходится, как это у него нашлось время жениться на матери; тем не менее он выкроил минуту сказать, что я делаю хорошую партию. Я подумала, что это очень мило с его стороны.

Вы, должно быть, считаете, что глупо с моей стороны было вот так, с ходу, соглашаться. Но повторяю, вы не знаете моей матери. И не знаете Вашингтона. Там считается, что девушкам следует выбрать себе жениха и выйти за него. Иначе люди сочтут, что с ними что-то не так. Ну вот, настал и мой черед, и, в конце концов, не важно, кто выбирает жениха — я сама или мать. Заметьте, тогда я думала не совсем так. Мать — исключительно умная женщина. Она умеет заставить вас сделать так, как ей хочется, и при этом вы будете думать, что сами всегда хотели поступить именно так, а она настоящий ангел, что сумела вас поддержать. Я даже вбила себе в голову, что влюблена в Куртиса. Полагаю, что так и бывает, когда никого еще по-настоящему не любила. А он впрямь казался очень приятным молодым человеком. Мы все время проводили вместе, куда только не ездили, потом пышно отметили помолвку, и я думала, что все идет как надо. И тут последовал удар.

Мэри отвела взгляд в сторону.

— Примерно за три недели до свадьбы я кое-что узнала насчет Куртиса. Вернее, не я, а Уоррен. Мне-то даже на это ума не хватило. В общем, выяснилось, что Куртис не так уж приятен, как выглядит, совсем-совсем не так, более того — он настолько гадок, что и слов нет. Не буду утомлять вас подробностями, поверьте, они тошнотворны, настолько тошнотворны, что мне до сих пор стыдно, до сих пор не по себе. И кажется, все об этом знали, все, кроме Уоррена и меня, а наша помолвка сделалась в Вашингтоне притчей во языцех. Более того, матери с отчимом тоже все было известно.

Ну, мы с Уорреном закатили им скандал. Они выразили полное сочувствие. Но когда я заявила, что, естественно, все отменяется, у них вытянулись лица. Отчим увел Уоррена, а мать провела со мной еще один откровенный разговор. Только на сей раз она была несколько более откровенна. Твой долг, сказала она, стать на сторону Куртиса и сделать из него мужчину. Я ему нужна. Это моя обязанность. Это не подействовало, и тогда мать сказала, что иногда всем приходится делать неприятные вещи, вот она, например, вышла замуж за отчима только ради меня и Уоррена, и теперь моя очередь принести взамен эту маленькую жертву. Она думала, что мне самой все давно известно про Куртиса, и теперь у меня нет права вести себя подобным образом. Но я продолжала стоять на своем, и тут мать впервые на моей памяти потеряла самообладание. Вот теперь она была полностью откровенна. Я должна была выйти за Куртиса, и дело заключалось вовсе не в том, что я должна сделать из него мужчину. Суть состояла в том, что по каким-то там политическим соображениям отчиму нужно было иметь отца Куртиса в кармане. А если я все поломаю, не только этот, столь тщательно продуманный и важный план пойдет к чертям, но и старик Куртис, весьма чувствительно относящийся к милым маленьким шалостям своего сына, обозлится и пошлет к чертям отчима.

Я ответила, что подумаю, и ближайшие два-три дня мать с отчимом следили за мной, как пара приблудных голодных котов выслеживают мышь, делая вид, что не желают ей никакого зла. И я действительно все как следует обдумала. В эти игры я не играю. Только вот как можно было выбраться из этой истории? И тут Уоррен предложил план.

Поначалу-то он собирался просто свернуть Куртису челюсть, но потом одумался и начал соображать. Уоррен умнее, чем может показаться, когда слушаешь, что он говорит. Рассуждал он следующим образом. Если я все время буду рядом с матерью, в конце концов она меня дожмет; с другой стороны, если я разорву помолвку, карьера отчима пойдет под откос, а ведь он всегда был весьма щедр по отношению к нам, да и в этой истории является скорее не интриганом, а жертвой интриги. Идея Уоррена заключалась в том, чтобы незаметно исчезнуть и оттуда, где нас не достать, направить две «декларации независимости»: одну матери и отчиму с угрозой разорвать помолвку публично, если они будут по-прежнему стоять на своем, другую — отцу Куртиса с угрозой сделать всю историю с небольшим досье сына достоянием прессы, если он предпримет какие-нибудь шаги против отчима. В обеих «декларациях» должно также содержаться предложение объявить помолвку разорванной по взаимному согласию сторон.

План был рискованный, потому что у Куртиса-отца большие связи в журналистском мире и на наш блеф он не поддастся. Следует также иметь в виду, что мы с Уорреном, как говорится, ньюсмейкеры, и какой-нибудь пронырливый газетчик может докопаться до того, что происходит в действительности. А первополосный скандал — конец для отчима. Но вариантов было не много: либо идти на такой риск, либо оставаться в Вашингтоне с перспективой оказаться в ситуации, из которой уж никак не выбраться. А тут еще журналисты у порога будут толпиться. В общем, положение, которое отчим назвал бы «хуже губернаторского».

Поэтому мы решили рискнуть и отправиться в Европу. Тут нас никто не знает. Частных детективов в погоню тоже не пошлешь. Паспорта у нас были — с прошлогодней поездки в Нассау сохранились. В общем, все как надо. Матери и отчиму мы сказали, что собираемся провести несколько дней с бабушкой Скелтон в Филадельфии. Матери это не понравилось, потому что с бабушкой они давно на ножах, но и возразить ей было трудно. Мы собрали чемоданы и отбыли в Монреаль. Там сели на пароход до Ливерпуля. Из Ливерпуля направились в Лондон, где узнали о существовании этого местечка. Связь все это время мы поддерживали только с бабушкой Скелтон. Вот, собственно, и все, разве что вчера мы узнали от нее, что отец Куртиса и наш отчим обо всем договорились. Сохранилась только одна опасность: а ну как газетчики докопаются до того, что насчет разорванной помолвки они все это время врали самым беззастенчивым образом и никакого взаимного согласия сторон нет? Считается, что мы в Канаде. Между прочим, отчим действительно так думает, и если кто-нибудь раззвонит, что на самом деле мы здесь, это станет для него большим ударом. Он будет выглядеть как полный идиот. Вы же знаете наши газеты! А я уверена, что мы можем положиться на вашу скромность.

Весь этот удивительный монолог я выслушал в молчании.

— Что ж, мисс Скелтон, — почесал я голову, — я, конечно, очень ценю ваше доверие, но, право, не понимаю, отчего вам так интересно мое мнение.

— Я так и знала, что вы меня поймете, — радостно заулыбалась Мэри. — А вот Уоррен ужасно боялся посвящать вас в эту историю. Но я решила, что так будет спокойнее. А он говорит, что, как только дело запахнет жареным, у журналистов пропадает всякая совесть.

— Так оно и есть, — прозвучал чей-то угрюмый голос.

Мы круто обернулись, как пара нашкодивших ребятишек.

На лестнице, чуть ниже нас, стоял Уоррен Скелтон, и выражение лица у него было самое мрачное.

— Так вот где ты была все это время. Неужели ты все выложила этому человеку?

— Да, и он обещал…

— Он обещал! — с отвращением оборвал ее Уоррен. — А я-то думал, у тебя все же чуть больше мозгов.

— Если не возражаете… — начал было я.

— Да знаю я, знаю, — злобно проговорил он, — снимок вам нужен.

— Послушай, Уоррен…

— Заткнись! Ты все ему выложила, но будь я проклят, если ему не нужна еще и фотография.

— Никакой фотографии ему не нужно.

— Да ну? В таком случае он не похож ни на одного из известных мне газетчиков.

— Да можешь ты помолчать хоть минуту…

— Даже не мечтайте, Водоши. — Уоррен поднял руку. — Фотографий не будет. Только попробуйте взять в руки аппарат, на мелкие кусочки разнесу. А может быть, — агрессивно добавил он, — и вас вместе с ним.

— Уоррен, не будь ребенком!

— Ребенком! Нет, мне это нравится. Кто из нас двоих ребенок — я? Слушай, Мэри, ты просто обезумела, если думаешь, что стоит тебе состроить глазки этому типу, как он откажется от гонорара за хороший репортаж. За него даже английские газеты ухватятся. «Дочь американского сенатора в бегах». Класс!

Я схватил его за руку:

— Дадите вы мне, в конце концов, слово сказать?

— Да слушаю я, слушаю. Что там у вас? Хотите, чтобы я завизировал запись? Если так, то…

— Я просил, чтобы меня выслушали.

На сей раз он промолчал.

— Вот так-то лучше, — холодно сказал я. — А теперь, если вы оба скажете, каким образом вам пришла в голову мысль, будто я журналист, буду весьма признателен.

— Всем известно, — нетерпеливо фыркнул Уоррен, — что вы газетчик.

— А если я со всей определенностью утверждаю, что не имею никого отношения к этой профессии?

— Да бросьте вы…

Но девушка не дала ему договорить:

— Одну минуту, Уоррен. — Она пристально посмотрела на меня. — Вы что же, действительно хотите сказать, что не работаете в газете?

— Именно так.

— Но нам говорили… — Она запнулась. — Разве «journaliste international celebre» не означает «широко известный газетчик»? Может, все дело в нашем французском, но сказали нам именно так.

— Да нет, перевод более или менее верен, только…

— И то, что вы здесь живете под вымышленным именем, чтобы никто не приставал с расспросами о вашей работе. Он сказал… — Мэри осеклась, и они с братом озадаченно посмотрели друг на друга. — Тогда как же…

— Одну минуту, — раздраженно прервал ее я. — Кто это «он»?

Они удивленно воззрились на меня.

— И вы хотите сказать, что действительно не имеете представления?

— Ну да, — слукавил я.

Оба захихикали.

— Старик француз, Дюкло.

Несколько минут спустя мы сидели за своим забытым бренди. Официант предложил принести еще по чашке кофе.

— Что ж, — предложил, поднимая бокал, Скелтон, — за вас, мистер Водоши. Завтра в это время вы будете на всех парах мчаться назад, к своим ученикам, а мы тем временем выждем, пока старики дома выпустят пар.

— Надеюсь, все так и будет.

— То есть? Вы что же думаете, они не угомонятся? Но почему?

Я посмотрел на них. У обоих была смуглая кожа, веселые молодые глаза. Они были счастливы. Я испытал укол ревности и сказал с некоторой грустью в голосе:

— Да нет, боюсь, я не о Вашингтоне подумал, а о Франции. Да, возможно, завтра в это же время я буду на всех парах мчаться к своей работе. Надеюсь, вы правы. Но к несчастью, куда более вероятно, что окажусь в тюрьме.

Едва выговорив эти слова, я ощутил страшную неловкость. Что за зависть такая, что за злорадство? Только потому, что они выглядят такими счастливыми… впрочем, мне не было нужды волноваться.

Оба просто вежливо, хотя несколько неуверенно, рассмеялись.

В комнате стало жарко, и я встал, чтобы открыть еще одно окно.

— Знаешь, — услышал я, как Уоррен вполголоса обращается к своей сестре, — наверное, со мной что-то не так. Никак не пойму, в чем соль этих европейских шуток.