Большинство людей впервые узнают о нанотехнологиях из кино. Авторы сценариев научно-фантастических фильмов часто ссылаются на эту концепцию, чтобы объяснить воплощение на экране самых невероятных замыслов. Робот-убийца из фильма «Терминатор 2: Судный день» использует нанотехнологии для изменения формы; раса злобных боргов из сериалов и фильмов «Звездный путь» пользуется наноботами для ассимиляции своих жертв; различные супергерои вселенной Marvel прибегают к новейшим технологиям, чтобы как можно дольше оставаться в живых. В кино и на телевидении нанотехнологии представляют далекое будущее, где летают машины, появляются инопланетяне, а (иногда) люди живут вечно. Однако на самом деле нанотехнологии уже давно используются в реальном мире.

Римляне развивали технологии, намного опередившие свое время. Они создали транспортную инфраструктуру, системы подачи воды и даже бани с подогревом – все это считалось передовым для той эпохи. Удивительно, но они также занимались нанотехнологиями. Кубок Ликурга, названный в честь царя, который изображен на стенках этого сосуда опутанным виноградными лозами, обладает удивительными свойствами. Когда свет проникает через переднюю часть кубка, он кажется нефритово-зеленым. А если его повернуть, то он начинает светиться кроваво-красным цветом. Британский музей приобрел этот артефакт в 1950-х годах[320], и в течение десятилетий он оставался загадкой для ученых. В 1990 году исследователи изучили осколки сосуда под супермощными микроскопами. То, что они обнаружили, было невероятным. Римские мастера, создавшие чашу, примешали к стеклу крошечные частицы серебра и золота размером всего пятьдесят нанометров. Чтобы добиться эффекта изменения цвета, смесь частиц, размер которых был меньше одной тысячной от размера крупинки соли, должна была быть точной. Такая сложность доказывает, что римляне владели методами введения наночастиц в предметы, хотя, по-видимому, они не знали точно, как это работает[321].

Римляне были не единственной ранней цивилизацией, которая использовала нанотехнологии. Окна позднесредневековых храмов, как выяснилось, обладали теми же свойствами. Когда солнце проходило сквозь них, они светились великолепным красным и желтым светом благодаря наночастицам золота и серебра, тщательно смешанным со стеклом[322]. Но самое поразительное применение этой технологии нашли на Ближнем Востоке. В XI веке во время сражений за Святую землю европейцы впервые познакомились с дамасской сталью. Мечом из этого материала можно было разрезать шелковый платок, падающий на землю. Они были необычайно прочными и достаточно гибкими, так что могли гнуться от рукояти до кончика. Многие крестоносцы познали это на собственном опыте: зачастую вместо куска ткани их самих разрубали надвое прямо в воздухе.

Мечи было легко узнать по водянистым, волнистым узорам на стали. Любой крестоносец, находившийся достаточно близко, чтобы видеть их, уже рисковал лишиться конечности[323]. Оружейники со всего региона, включая Персию, тщательно охраняли секреты дамасской стали, поэтому возникло множество легенд и мифов о том, как изготавливались мечи. Большинство из них касались способа закалки металла – его быстрого охлаждения после нагрева до экстремальных температур. Некоторые слухи были совершенно нелепыми. Согласно одному из них, мечи закаляли в крови дракона, а человек из Пакистана, рассказывавший, что меч хранится в их семье уже несколько поколений, утверждал, будто мастера из Афганистана, создавшие его, охлаждали его в ослиной моче. Средневековые кузнецы в Европе считали, что секретным ингредиентом является моча рыжеволосого мальчика или трехлетнего козленка, которого в течение трех дней кормили только папоротником. Документ, найденный в Малой Азии, рассказывал более мрачную историю. В нем говорилось, что для закалки дамасского меча необходимо нагревать лезвие до тех пор, пока оно не засияет «как солнце, восходящее в пустыне», а затем охладить до королевского пурпура, погрузив его в тело мускулистого раба, чтобы его сила передалась стали. Похоже, рыжеволосые мальчики отделались легким испугом[324].

Популярность этих мечей со временем угасала и окончательно сошла на нет в XVIII веке, как иногда говорят, из-за появления огнестрельного оружия, причем ни один европейский кузнец так и не смог полностью воспроизвести их метод изготовления. Но в 2006 году тайна была, наконец, раскрыта: Марианна Райбольд и ее коллеги из Дрезденского университета обнаружили, что кузнецы, сами того не зная, использовали нанотехнологии.

Все дамасские мечи были выкованы из одних и тех же стальных слитков под названием вуц, происходивших из Индии. Сталь производится из железа и углерода. Как правило, для получения прочного металла количество углерода в нем должно быть сравнительно небольшим. Если содержание углерода достигает одного-двух процентов, сталь становится намного более твердой, но при этом достаточно хрупкой, чтобы легко рассыпаться. Вуц имел аномально высокое содержание углерода – около полутора процентов, и, по идее, должен был быть непригоден для изготовления мечей. Тем не менее дамасские мечи сочетали в себе пластичность и прочность.

Рейболд и ее команда изучили дамасский меч, созданный известным кузнецом по имени Ассад Уллах в XVII веке. Они растворили небольшой фрагмент меча в соляной кислоте и с помощью электронного микроскопа рассмотрели его поближе. Сталь содержала углеродные нанотрубки – один из самых прочных материалов, известных человечеству, – каждая из которых была размером чуть больше половины нанометра. Неясно, как кузнецы создали нанотрубки, но исследовательская группа предположила, что частично это произошло в результате закалки, о чем говорилось еще в легендах. В состав вуца входили примеси различных металлов; чередование горячих и холодных фаз при изготовлении стали привело к тому, что эти примеси отделились и стали катализаторами для образования углеродных нанотрубок. Затем нанотрубки образовали цементные нанопроволоки, которые формировались вдоль плоскостей стали, – отсюда волнистые узоры, являющиеся отличительной чертой дамасских мечей[325].

Хотя все кузнецы, оружейники и художники, владевшие этими приемами, демонстрировали удивительное мастерство при создании оружия, они вряд ли понимали, что стоит за этим процессом. Исследователи смогли приблизиться к пониманию этого лишь с появлением достаточно мощных микроскопов. На рубеже веков Макс Планк и Альберт Эйнштейн сформулировали теоретические доказательства того, что существует целый ряд мельчайших частиц, которые подчиняются своим собственным законам, но не доступны для наблюдения с помощью имеющихся приборов. Усовершенствование техники подтвердило правоту ученых и открыло новую эпоху научных исследований[326].

Впервые перспективы исследований в сфере нанотехнологий описал физик, лауреат Нобелевской премии Ричард Фейнман в 1959 году. На лекции «Внизу много места: приглашение войти в новую область физики» он рассказывал о создании и распространении в квантовой механике крошечных машин и допускал появление микроскопов, позволяющих ученым располагать атомы так, как они захотят. В лекции не было слова «нанотехнологии», но она до сих пор считается основополагающей в этой области[327].

«Для хирургии было бы интересно, если бы врач мог попасть в тело человека. Вы помещаете механического хирурга внутрь кровеносного сосуда, он проникает в сердце и “осматривает” его… Он выясняет, какой клапан неисправен, берет маленький нож и вырезает его. Другие крошечные машины можно вживить в тело, чтобы они помогали органу, который работает неправильно», – писал Фейнман[328].

Его доклад вызвал интерес в научном мире. Так родилась новая область исследований. В ней сложились два подхода к реализации идей Фейнмана. Первый сводился к тому, чтобы уменьшить размеры существующих машин и приборов. Второй – гораздо более разумный – заключался в постепенном выстраивании сложных наноструктур. Широкому распространению второго подхода помогло появление одной из самых важных книг на эту тему, написанной человеком, которого причисляют к крестным отцам нанотехнологий[329].

В 1970-х годах К. Эрик Дрекслер, студент Массачусетского технологического института, большую часть своего свободного времени посвящал изучению последних работ по генной инженерии. Он начал задумываться о том, можно ли имитировать функции клеток в организме с помощью механических заменителей. Дрекслер предполагал, что если бы удалось воссоздать функции ДНК и белков с помощью крошечных машин, то люди научились бы делать все, что делает биология, и даже намного больше. Источником этой идеи была генная инженерия, а сама она фактически стала отправной точкой молекулярной инженерии – технологии, способной изменить мир. В 1977 году это натолкнуло его на невероятную идею о множестве маленьких роботов, которые могут быстро и аккуратно перемещаться по молекулам и создавать практически любое вещество из базовых ингредиентов. По теории Дрекслера, если дать этим роботам несколько дешевых химикатов, они создадут бензин, алмазы или что-то другое. Если ввести этих миниатюрных роботов в кровоток, то они смогут бороться с болезнями. Они также могут очистить воздух от загрязнений.

Два года спустя Эрик Дрекслер ознакомился с лекцией Фейнмана и понял, что он не одинок в своих размышлениях. Однако ему с трудом удалось добиться серьезного отношения к этой идее в Массачусетском технологическом институте, отчасти потому, что его считали кем-то вроде изгоя. В 1980-х годах он был известен тем, что вместе со своей женой организовывал выездные семинары, где студенты могли обсуждать такие темы, как крионика и бессмертие. Несмотря на это, в 1986 году он опубликовал свою первую книгу «Машины создания», где ввел в широкий оборот термин «нанотехнология». В книге объяснялись все потенциальные преимущества молекулярного производства, которое он предлагал, но в ней также указывались и опасности. Главной из них назывался сценарий серой слизи, при котором самовоспроизводящиеся машины вырвутся из лаборатории и поглотят все на своем пути, превратив Землю в сгусток серой слизи[330].

Сочинения Эрика вдохновили ученых, стремящихся совершить прыжок в новую область (а также увлекли писателей-фантастов). В 1991 году Дрекслер защитил докторскую диссертацию, получив в Массачусетском технологическом институте первую в истории степень в области молекулярных нанотехнологий. Через год он представил свою теорию в конгрессе США, заявив подкомитету сената по науке, технологии и космосу, что работа в этой области может привести к «новым технологиям для устойчивого мира». Эл Гор, председатель подкомитета, выразил поддержку проекту и пожелание, чтобы исследования были профинансированы. В том же году Дрекслер опубликовал свой шедевр – научную работу на пятьсот пятьдесят страниц, в которой подробно описывалась система молекулярного производства. В книге «Наносистемы: молекулярные машины, производство и вычисления» он использовал иллюстрации, графики и уравнения, чтобы показать, как могут быть построены объекты на уровне молекул. Однако эта работа не получила того признания, на которое рассчитывал Эрик, возможно, отчасти потому, что она не была связана с какой-либо одной научной дисциплиной, а представляла собой смесь различных направлений[331].

В течение следующих десяти лет периодически возникали сомнения не только в осуществимости молекулярного производства, но и в том, стоит ли вообще этим заниматься. Известные ученые полагали, что нанотехнологии легко могут стать оружием и использоваться в военных целях, поэтому их следует оставить в метафорическом ящике с плотно закрытой крышкой. Писатель Майкл Крайтон, познакомившийся с теорией серой слизи, изобразил такую катастрофу в своем бестселлере «Добыча». По сюжету, рой нанороботов, вырвавшихся из лаборатории, быстро распространяется, развивает интеллект и устраивает хаос в пустыне Невада. В предисловии Крайтон писал, что хотя события в книге вымышлены, технология, лежащая в их основе, вполне реальна. Книга сыграла на руку возрастающей группе ученых, которые считали, что Дрекслер занимается ерундой. Во главе этой группы стоял Ричард Смолли, химик из Университета Райса, лауреат Нобелевской премии[332].

В 2004 году журнал Chemical and Engineering News опубликовал серию писем, которыми обменялись Смолли и Дрекслер, где первый выражал свои сомнения в возможности молекулярного производства. «Химия такой сложности, богатства и точности, которая необходима для создания молекулярного робота-сборщика, не говоря уже о самовоспроизводящемся роботе-сборщике, не может быть получена путем простого скрещивания двух молекулярных объектов», – писал он. Смолли не ограничился этим. Он также обвинил Дрекслера в том, что тот запугивает мир концепцией серой слизи. «Вы и те, кто с вами, напугали наших детей, – говорится в письме. – Я не жду, что вы остановитесь, но надеюсь, что другие представители химической науки присоединятся ко мне, чтобы пролить на это свет и показать нашим детям, что, хотя будущее в настоящем мире не обещает быть простым и существует реальный риск, появление такого монстра, как самовоспроизводящийся механический наноробот из ваших фантазий, невозможно».

Спустя два дня надежды Эрика Дрекслера на то, что молекулярное производство получит статус признанной области исследований, потерпели очередной крах. В тот день президент Джордж Буш подписал закон «Об исследованиях и развитии нанотехнологий XXI века», по которому на молекулярные технологии выделялись три миллиарда семьсот миллионов долларов. Дрекслер ждал этого и надеялся, что утверждение закона поднимет его исследования на новый уровень и выведет их на передний край национальных научных разработок. В итоге деньги на молекулярное производство, как он его себе представлял, выделены не были: почти все они пошли на проекты, использующие эту технологию для разработки новых материалов. Тогда Эрик Дрекслер, крестный отец нанотехнологий, оказался в стороне от созданной им области[333].

Это вызвало раскол в молодой сфере нанотехнологий. По одну сторону находился Дрекслер со своей теорией молекулярной сборки, которую он до сих пор не смог воплотить в жизнь. На другой стороне – Смолли и подавляющее большинство ученых, которые рассматривают нанотехнологии как любую работу на наноуровне. Имморталисты, такие как Обри ди Грей, не только считают Эрика одним из своих, но и верят, что он окажется на правильной стороне[334]. Научное сообщество придерживается другого мнения. Костас Костарелос, профессор наномедицины Манчестерского университета в Великобритании, считает Дрекслера второстепенным деятелем в области несмотря на то, что тот принимал активное участие в ее развитии с момента возникновения[335].

Костарелос, родившийся и выросший в Афинах, начал исследования в наномасштабе в 1990 году, изучая двухцепочечную ДНК в Университете Лидса, а затем перешел в Имперский колледж Лондона на факультет химической инженерии. Ему было поручено работать над системами доставки – сверхмалыми искусственными переносчиками химических веществ, витаминов и медицинских препаратов. Он работал с липосомами, создавая жировые молекулярные оболочки, которые впоследствии были названы липидными наночастицами. Коллеги из его отдела получили высокооплачиваемые должности в нефтехимической промышленности на Ближнем Востоке, тогда как сам Костас переехал в США, где ему платили всего сорок тысяч долларов в год, чтобы продолжить изучение липосом в медицинской школе Калифорнийского университета в Сан-Франциско. К 1994 году в области исследований липосом начался бум. В Швейцарии они использовались для доставки вакцины, а в США FDA разрешило их применение для лечения саркомы Капоши у больных СПИДом. Эта сфера получила разные названия – коллоидная химия, физическая химия, химия соединения, – в которых отсутствовало слово «нанотехнологии», несмотря на то что ученые работали с нанообъектами.

Позже Костарелос переехал на Восточное побережье и получил должность в Memorial Sloan Kettering, известном онкологическом центре в Нью-Йорке. Там он попытался создать усовершенствованную форму радиотерапии, используя липосомы для внутреннего облучения раковых тканей. Затем он переключил свое внимание на генную терапию – еще одну область медицины, где были востребованы инновационные способы доставки лекарств в организм человека. После инцидента с Гелсингером, о котором мы говорили в предыдущей главе, невирусные векторы стали пользоваться большим спросом. Где-то на рубеже столетий Костас Костарелос переехал обратно в Великобританию. В то же время представление о нанотехнологиях начало меняться. Национальный институт рака в США инвестировал значительные средства в эту область. Сфера нанотехнологий начала приобретать четкие очертания, сильно отличающиеся от того, что предлагал Дрекслер. Костарелос в это время получил место в Университетском колледже Лондона, а в 2007 году он был назначен личным заведующим кафедрой наномедицины и руководителем центра. Когда в университете его спросили, как он хочет назвать свою кафедру, его ответ вызвал насмешки со стороны коллег по клинической медицине, которые напомнили ему, что он не практикующий врач.

Во время нашего продолжительного разговора по телефону Костас вспоминал о трудностях первых лет.

– Когда зарождается новая область, существует так много влияний и акторов, что довольно трудно определить, что является критическим параметром, который решает все, – сказал он мне. – В то время существовала группа новичков вроде Дрекслера, которые пришли из сферы полупроводников, тяжелой инженерии. Эти ребята не были химиками-практиками.

По его словам, Фейнман и Дрекслер предлагали использовать в своей работе уменьшенные машины, заимствованные из инженерного дела, тогда как в реальности он имел дело с мягким биологическим материалом в аналогичном масштабе.

Несмотря на прогресс, достигнутый в начале тысячелетия, в обыденном сознании нанотехнологии неизменно связаны с какими-то миниатюрными роботами.

– В какой-то момент в конце 1990-х – начале 2000-х годов в научном сообществе остро встал вопрос о том, что же, в конце концов, подразумевается под нано? И я думаю, что именно здесь мы впервые встречаем скучные конвенциональные определения вроде «от одного до ста». Принятая сейчас конвенция гласит, что пока вы находитесь в диапазоне от одного до ста нанометров, как минимум в одном измерении того, что вы разрабатываете, вы занимаетесь нано. Я считаю, что большую роль в этом играет Голливуд, с фильмами о миниатюрных подводных лодках. Думаю, что на самом деле здесь искусство влияет на представления, – сказал мне Костас. Такому взгляду на нанотехнологии способствовало укрепление позиций сообщества имморталистов.

Одним из ярких представителей является Рэй Курцвейл, известный изобретатель, футурист и эксперт в области искусственного интеллекта. Имморталисты возлагают на него особые надежды, в основном из-за его работы, в которой он предсказал наступление сингулярности, что фактически означает конец биологической смерти. В своей книге «Сингулярность уже близко: когда человек выйдет за пределы биологии» он подчеркивает, что возможности биологии на пределе. «Биология никогда не сможет сравниться с тем, что мы сможем создать, когда полностью раскроем принципы ее работы», – писал он[336]. Что касается нанотехнологий, Курцвейл описал микроскопические машины, перемещающиеся по человеческому телу, восстанавливающие поврежденные клетки и органы и побеждающие болезни. В интервью 2009 года Курцвейл утверждал, что любой человек, живущий в 2040-м или 2050 году, будет практически бессмертным, в основном благодаря нанотехнологиям. Он даже предсказывал, что в будущем нанороботы заменят кровь. «Это радикальное продление жизни, – сказал Курцвейл в интервью ComputerWorld. – Реализация идеи нанороботов в основном устранит биологические болезни и старение. Я думаю, что через двадцать лет мы увидим широкое применение [нанотехнологических] устройств, выполняющих за нас определенные функции. Через тридцать или сорок лет мы победим болезни и старение. Нанороботы будут находить органы и клетки, нуждающиеся в ремонте, и просто чинить их. Это приведет к серьезному улучшению нашего здоровья и увеличению продолжительности жизни»[337].

Взгляды Курцвейла и Дрекслера на нанотехнологии поддерживают имморталистов в их стремлении к бессмертию. Но, судя по сегодняшнему положению дел в этой области, до реализации этих возможностей еще далеко. Есть начинания, подающие большие надежды, но определить сроки какого-либо прогресса затруднительно, отчасти потому, что эта область слишком сложна. Современные нанотехнологии – междисциплинарное знание. Задача исследователей состоит в том, чтобы понять и освоить мельчайшие частицы и их химические, физические и механические свойства, что предполагает взаимодействие и отсутствие границ между физикой, химией, биологией, медициной, электроникой и информационными технологиями. Основным направлением разработок в этой сфере является наномедицина: такие ученые, как Костас Костарелос, пришли к выводу, что она принесет существенные изменения в медицине. Они надеются, что нанотехнологии помогут добиться значительного прогресса, меняющего качество жизни на каждом этапе лечения заболеваний. Доставка лекарств – основная сфера работы Костарелоса – дает наибольшую надежду на скорый прорыв. Фактически липидные наночастицы, над которыми он работал все эти годы, недавно принесли миру судьбоносные изменения и спасли его от одной из самых мрачных угроз.

* * *

В декабре 2020, после года смертей, страданий, изоляции и страха, мир наконец получил хорошие новости: регулирующие органы США и Великобритании одобрили две вакцины, одну от Pfizer-BioNTech, а другую – от Moderna[338]

[339]. Казалось, что некоторая степень нормальности снова стала возможной. Эти вакцины не были похожи ни на какие другие, применявшиеся ранее для лечения людей, а их доставка в организм основывалась на нанотехнологиях.

Цель вакцин – доставить мРНК, генетический материал, передающий клеткам инструкции по выработке белков-шипов, чтобы они могли бороться с вирусом до того, как он успеет причинить вред. Если мРНК – это письмо с инструкциями, то липидные наночастицы – это жировые молекулярные оболочки. Эти оболочки работают гораздо эффективнее, чем обычный способ доставки, что гарантирует, что мРНК избежит биологических механизмов, отслеживающих то, что входит и выходит из наших систем, и достигнет нужных клеток, не потеряв при этом содержание послания. В прошлом липидные наночастицы использовались для доставки вакцин и лекарств. Они также используются в химиотерапии Doxil и в препаратах для снижения уровня холестерина Repatha и Praluent для обеспечения попадания в клетки-мишени с минимальным ущербом и побочными эффектами. Наночастицы также тестируются для использования с CRISPR-Cas9 с целью воздействия на органы[340].

Но для тех, кто занимается использованием наночастиц для доставки лекарств, новые вакцины COVID-19 стали своего рода вехой. Доктор Роберт Лангер, соучредитель компании Moderna, который может гордиться поразительным набором достижений в различных научных дисциплинах, в разговоре со мной поделился своими надеждами, связанными с широким распространением вакцины:

– Я думаю, это важный момент. Конечно, я работаю над этим материалом уже пятьдесят лет, но думаю, что это настоящее подтверждение эффективности доставки лекарств. Вряд ли единственное, но очень значимое. И это спасет миллионы жизней и положит конец пандемии.

Прекращение глобальной пандемии – хорошее начало для любой медицинской технологии, но Лангер также с нетерпением ждет, что будет дальше. Он особенно надеется на технологию доставки лекарств через гематоэнцефалический барьер: это может помочь в лечении болезни Альцгеймера, а при попадании в кровеносные сосуды – в предотвращении сердечных заболеваний. Улучшение точности попадания – главная цель доставки лекарств с помощью нанотехнологий.

– Если, например, у вас рак, можете ли вы сделать так, чтобы все сто процентов лекарства попали в опухоль? Скорее всего, нет. Как же сделать так, чтобы количество лекарства, которое попадет в опухоль, было максимальным? И то же самое я бы сказал о любой другой части тела при любом заболевании. Это похоже на идею волшебной пули Урлиха: можете ли вы направить что-то так, чтобы оно в целом и каждая отдельная его частица оказались там, где нужно? Думаю, в этом самая большая проблема, и вряд ли она будет решена в одночасье, – объясняет Роберт.

Улучшение адресности лекарств сделает их более безопасными. Онкобольных часто лечат химиотерапией, которая провоцирует другие заболевания, потому что лекарство распространяется в организме. Если появится возможность дать кому-то препарат, попадающий именно в ту опухоль, которую он должен уничтожить, то благодаря этому удастся не только достичь большего эффекта, но и минимизировать побочные действия.

Разумеется, доставка лекарств – это не единственное применение наномедицины. Область в целом расширяется, отчасти благодаря более междисциплинарному подходу в образовании. Как и Костарелос, Лангер переходил от одной научной дисциплины к другой. После получения докторской степени он решил пройти постдокторскую практику в хирургической лаборатории больницы, где он был единственным инженером.

– Мне нравилось то, чем я занимаюсь, и тогда мне стало понятно, что это очень важно для науки, что я могу оказать реальное влияние, и тогда я решил посвятить этому всю свою жизнь, – сказал он мне. – А в последние десять или пятнадцать лет такая стратегия становится все более популярной. Есть целая сфера, которую я, Фил Шарп и другие сотрудники Массачусетского технологического института назвали сферой конвергенции, и я думаю, мы видим, как это понятие получает признание в большинстве школ, относящихся к различным институтам.

По его мнению, в наше время все больше студентов заинтересованы в том, чтобы пойти тем же путем, что и он, – легко понять почему, учитывая длинный список его достижений. Коллеги Лангера дали ему прозвище – Эдисон медицины – после того, как его индекс Хирша (измеряющий количество опубликованных человеком работ и частоту их цитирования) составил 230 пунктов – самый высокий показатель среди инженеров. У него более 1284 патентов, выданных и ожидающих выдачи по всему миру, а из его лаборатории вышли сорок компаний, и все они, за исключением одной, работают до сих пор[341]. Компания Moderna, несомненно, купается в лучах славы: сейчас, после успеха разработанных ей вакцин, ее стоимость составляет десятки миллиардов долларов. Лангер считает, что правительство должно создать идеальные условия для процветания компаний, подобных Moderna, но его склонность к созданию коммерческих компаний на основе своих исследований не поддерживается научным сообществом, особенно за пределами США.

– Главное в таких людях, как Боб, это их идея, что, создавая компании и становясь известными в области биотехнологий, они расширяют границы, – утверждает Костарелос. – Это очень американский подход. В Европе и других странах мира дела обстоят иначе. Азия как бы копирует американскую парадигму, которую создали Боб и другие. Здесь я совершенно не согласен с моими американскими коллегами. Я не думаю, что слепая вера в капитализм – это решение проблемы.

В предыдущей главе Лиз Пэрриш описала одну из проблем, с которой сталкивается передовая медицинская наука: нужно слишком много времени, чтобы открытие стало лекарством, а далее – чтобы лекарство дошло до пациентов. Поразительная скорость разработки и внедрения вакцин от COVID-19 дала некоторым людям надежду, но Лангер уверен, что это ненадолго. Он напомнил мне о негативных отзывах в прессе о компании Moderna, когда она еще только разрабатывала вакцину, но, по его словам, это прошло, когда были опубликованы данные об эффективности препарата.

– Теперь они просто говорят, что все дело в деньгах и тому подобном, что они хотят получать ее бесплатно, что патенты должны уйти в прошлое. Я думаю, люди забыли о том, что они думали год назад, – у них короткая память. По моим прогнозам, мы вернемся назад, и люди снова будут говорить, что медицинские исследования стоят слишком дорого и тому подобное. Я лично не ожидаю глобальных изменений. Я хотел бы ошибаться, и, возможно, ошибусь, но сейчас мне так не кажется.

Лангер считает, что налоговые преференции для инвесторов в биотехнологическом секторе помогут дальнейшему развитию медицинских технологий, а еще он хочет, чтобы Национальный институт здравоохранения увеличил финансирование исследований и вливания в бюджет FDA, которое тем самым получило бы возможность проверять больше методов лечения[342]. Костарелос полностью принимает два последних пункта, но с иронией относится к идее налоговых льгот для инвесторов. Он считает коммерциализацию медицинских технологий одной из главных опасностей в своей области, которая со временем будет только усугубляться.

Костас больше не работает над вопросом доставки лекарств и вместо этого переключился на еще более сложную проблему – вмешательство в работу мозга с помощью нанотехнологий. Он надеется, что эта технология позволит излечить многие неврологические заболевания, включая болезни Альцгеймера и Паркинсона и даже слепоту. Но он также боится возможного прорыва.

– У меня есть личная дилемма, которой я поделился со своими очень близкими друзьями-учеными: «Зачем мы это делаем? Зачем я разрабатываю следующий нейроинтерфейс?» – сказал Костарелос. – Почему у нас возникает желание провести исследование и приступить к разработке следующего поколения технологий нейронного интерфейса? Ответ очень прост: потому что мы пытаемся сделать жизнь больных людей более качественной. Это очень просто.

Однако со временем это объяснение представляется ученому все менее и менее логичным.

– Я слышу такие объяснения, когда у ученого берут интервью после вручения ему Нобелевской премии. «Почему вы это сделали?» – «Ну, я хочу изменить мир к лучшему». Что за поверхностная чепуха? Каждый хочет сделать это.

Костас обеспокоен тем, что кто-то еще работает над той же нейронной технологией, но без какой-либо прозрачности или сотрудничества с научным сообществом. В то время как он хочет использовать эту технологию для решения медицинских проблем и уменьшения страданий в мире, другие могут сделать из нее оружие. Если нанотехнологии будут использоваться для создания нейроинтерфейсов в военных целях, мы вступим в новую эру войны с суперсолдатами напрямую из Голливуда. Военные силы могут проводить эксперименты над солдатами-добровольцами, но остальной мир не даст согласия на разработку меняющей реальность технологии.

– Меня беспокоит то, что эти эксперименты будут проводиться тайно в каких-нибудь элитных клиниках с людьми, которые дали согласие на участие в них. А затем после удачной или неудачной попытки никто ничего не узнает, даже мы, ученые, – объяснял Костарелос. – Внезапно мы увидим постепенное принятие и коммерческое или капиталистическое распространение вмешательств такого рода, аналогичных пластической хирургии в функциональном плане. Тогда может начаться дискуссия, но будет уже слишком поздно. Это, кстати, будет другой тип разговора. Это будет разговор о том, одобряем ли мы или нет коммерциализацию этого, а не о том, хотим ли мы как общество идти по этому пути. Боб [Лангер] и его коллеги… показали, что эта парадигма – коммерциализировать имеющиеся технологии и быстро продвигать их на рынке, извлекая при этом максимальную прибыль, – работает, по крайней мере в краткосрочной перспективе. К тому же люди все быстрее принимают новые технологии. Это капиталистический подход: «Давайте попробуем, если не сработает, мы отбросим это и возьмем новое». Он почти не оставляет места для размышлений о том, каковы будут последствия.

Мое погружение в сферу нанотехнологий чем-то напоминало американские горки. Я был увлечен идеями Эрика Дрекслера, но затем ужаснулся тому, что из них следует. Когда это казалось в значительной степени фантазией, реальность выглядела гораздо более успокаивающей, особенно при использовании нанотехнологий в вакцинах и лекарствах, уничтожающих болезни. Но даже если серая слизь Дрекслера была не более чем выдумкой, опасности дальнейшего развития нанотехнологий пугают. Невозможно продолжать дебаты об опасностях технологии после того, как джинн вылетел из бутылки. И все же, как мне показалось, имморталисты добровольно упустили из виду опасность пути, который они отстаивали. В случае успеха они могли бы спасти миллиарды жизней, но какой ценой?