Моя дорогая Мари, ты знаешь то место, где я влюбился. Береги его.

Лето, 1986 год

Под посвящением на обороте — его подпись. Она безошибочно узнаваема. Он написал эту картину летом, когда умер.

Я снова переворачиваю холст. Он небольшой, его можно легко снять и отнести вниз, на кухню Лив. Мой взгляд снова скользит по танцующим вразнобой мазкам кисти, изображающим старый сарай — место, где отца нашли без сознания более тридцати лет назад. Это именно то место.

Я отодвигаю от себя картину на середину стола. Все в этой картине очевидно. Даже это — сентиментальное — посвящение. Ведь мою мать звали не Мари. Но кто она — женщина, в которую влюбился мой отец?

Во рту появляется неприятный пресный привкус. Я знаю этот вкус, обычно я чувствую подобное, когда меня тошнит. К тому же мне все еще холодно. Ужасно холодно.

Я делаю большой глоток воды и поворачиваюсь к печи. За стеклянной дверцей тлеет маленький уголек. Я отхожу от обеденного стола, достаю из корзины пару небольших поленьев, которые легко загораются, и кладу их на тлеющие угли. Если повезет, печь скоро снова загорится. Я иду в гостиную, снимаю пижаму, одеваюсь. Расстилаю постельное белье и слышу, как на улице кричит совенок. Ну и что, подумаешь!

— Совы — самые верные птицы на всем белом свете, — повторяю я слова мамы.

«Ваша верность была всего лишь шуткой, — так и хочется мне крикнуть ей. — Твой муж тебя обманывал. И меня тоже». Меня охватывает злость. «Что бы он сделал с нами, если бы не умер тем летом, — продолжаю я диалог со своей матерью, — кого бы он выбрал? Нас или ту, другую? Мари».

Я не могу выкинуть это имя из головы, даже когда собираю сумку и когда возвращаюсь на кухню, чтобы снова уставиться на картину отца. И это значит — уставиться в неизвестность. Неизвестную жизнь моего отца. Мари, Мари, Мари.

Я вспоминаю длинный коридор в нашем пентхаусе, все те картины, с которыми я чувствую такую сильную связь, которые сопровождают меня уже так долго. Моя святыня. Но одного фрагмента пазла не хватало всегда: холста, который мой отец взял с собой в старый сарай летом 1986 года и который так и не был найден. Теперь я знаю, где он был все эти годы: на ферме Лобекхоф. Но кто его сюда принес? Мари? Да кто это, черт возьми, такая?

Дрова в печи на кухне начали гореть. Я поднимаю глаза, смотрю на языки пламени, теряюсь в мыслях, чувствах, воспоминаниях. Я упиваюсь ими и отдаю себя этому упоению. Спустя, по ощущениям, вечность яркое пламя гаснет, и я замечаю, что стало светлее. Я выглядываю во двор. Наступает раннее утро.

Хорошо. Хорошо, что эта ночь подходит к концу. Я хватаю свою парку, достаю шапку из бокового кармана, надеваю все на себя и выхожу на улицу. Меня встречают холод, воздух. Я иду назад, в сад. Отсюда видно окно в детскую комнату Валери. Я замечу в любом случае, если там что-то произойдет.

Пока я понимаю только, что я не одна. Клуни, кот Лив, бродит по клумбам. Заметив меня, он меняет направление и ускоряет шаг.

— Ну что, разбойник, — приветствую я кота, когда тот начинает тереться о мои ноги.

Я наклоняюсь к зверьку, скольжу рукой по его бархатной шерсти. Выпрямляюсь — и замечаю, что в саду стало еще больше жизни: Виллем выходит из своего вагончика на краю сада, поднимает руку и кричит:

— Привет! А ты ранняя пташка!

От этой радостной интонации мне становится больно. Мне совсем не весело.

Выражение лица мужчины тут же меняется.

— Фрауке, у тебя все в порядке? — Виллем подбегает ко мне почти так же быстро, как Клуни, и осторожно кладет руку мне на плечо.

— Ах, Виллем, — это все, что я могу сказать.

Затем мужчина обнимает меня (наверняка я выгляжу просто ужасно) и крепко прижимает к себе. Как же хорошо!

— Лучше? — спрашивает он, когда я вскоре отстраняюсь от него.

Я киваю.

— Кто такая Мари? — спрашиваю я совершенно неожиданно.

— Маму Лив зовут Мари, — мужчина изучает меня внимательным взглядом.

Из моей груди вырывается стон:

— Я так и думала. А когда Лив родилась?

— Дай-ка припомнить, — Виллем хмурится. — Должно быть, в 1987-м, в мае. — Мужчина снова задумывается. — Да, все верно, в этом году Лив исполнилось тридцать два.

Я прикидываю в голове цифры.

— Значит, это правда, — бормочу я.

— О чем ты, Фрауке? Что правда?

— Это правда, что Лив — моя сестра. У моего покойного отца был роман с ее матерью.

Вот и всё. Правда всплыла, теперь это ни для кого не секрет.

— Пойдем, — Виллем осторожно берет меня за руку. — Посидим в моем вагончике, и ты расскажешь мне все. На улице слишком холодно.

Так мы и делаем. Я сижу на корточках у крошечного складного столика и рассказываю Виллему все без прикрас. Всю эту жалкую историю. Я заканчиваю свой рассказ — и идеальный образ моего отца, моей святыни, рассыпается. Вот так просто.

А Виллем? Он просто сидит, внимательно слушает и доброжелательно смотрит на меня. С этим доброжелательным лицом, в которое я смотрю, я могу поделиться всем своим горем, пока слова не закончатся. На некоторое время становится так тихо, что я слышу, как в соседнем хлеву блеют козы. После этой паузы Виллем кладет руку мне на предплечье.

— Дорогая Фрауке, мне ужасно хочется рассказать тебе кое-что о моих пчелах, — начинает он и смотрит на меня вопросительным взглядом. — Можно?

«Вообще, — размышляю я, — у меня нет на это настроения». Но Виллем смотрит на меня ужасно милым взглядом — и я коротко киваю.

— Время от времени происходит так, что в улье появляется новая королева. Прежняя королева вместе с роем преданных ей пчел ищет себе другое пристанище. Она образует новый рой — и тогда случается кое-что чудесное, о чем я и хочу тебе рассказать, — Виллем ободряюще улыбается.

— Помнишь, как я рассказывал тебе о карьерной лестнице пчел? О тех определенных задачах, которые медоносные пчелы выполняют в течение жизни? Пчелы, которые образуют вместе с королевой новый рой, попадают в своего рода источник вечной молодости. Они вдруг вспоминают о задачах, которые выполняли в самом начале карьеры. Таким образом, из «солдата» пчела снова может превратиться в того, кто ухаживает за расплодом. В любом другом случае это было бы просто невозможно. К тому же способность к обучению возрастает. Знаешь, Фрауке, жизнь медоносных пчел не очень длинная. Обычно они живут от тридцати до шестидесяти дней. Но если они основывают новую семью, их жизнь значительно продлевается. Это происходит потому, что теперь нужна каждая пчела. Каждая до единой. Жизнь никогда не заканчивается. Эта жизнь нуждается и в тебе тоже, Фрауке. Оставь прошлое и начни что-то новое. Лив нуждается в тебе. Начните что-то новое вместе.

В этот момент по моим щекам катятся слезы. Я опираюсь локтями о низкий складной столик, прячу лицо в ладонях и плачу навзрыд. Рука Виллема спокойно лежит у меня на спине до тех пор, пока мое дыхание не выравнивается и я медленно не прихожу в себя.

— Слышишь? — мужчина подбородком указывает на улицу, откуда раздается шум приближающегося автомобиля. — Лив возвращается. Козы голодные и хотят, чтобы их подоили. Иди к Лив, отправляйтесь вместе с ней в хлев. Животные всегда помогают — и работа в хлеву, кстати, тоже. А потом поговорите друг с другом.

Я еще раз громко всхлипываю и вытираю слезы.

— Виллем, я…

— Нет, ничего не говори сейчас, иди к Лив. Твоя сестра наверняка уже ищет тебя, — подбадривает меня мужчина.

И в этот момент в моей голове что-то взрывается: «Моя сестра?» На лице мелькает улыбка.

Моя сестра.