Вспышка молнии озаряет комнату. За ней следует оглушительный раскат грома. Гроза прямо над нами, дождь барабанит по стеклам, но я по-прежнему ощущаю кожей обжигающую жару дня. Сегодня было солнечно и душно. После обеда небо начало затягивать тучами, оно стало серым и тяжелым. Словно толстое, удушливое шерстяное одеяло, небо нависло над нами, не давая вздохнуть. И вот наконец — первые порывы ветра. Мы вздохнули полной грудью и зашли в дом. То, что начиналось на улице, должно было разорвать это унылое серое небо. Ветер хотел поиграть с небом, как кошка, которая катает перед собой клубок, подбрасывает его высоко в воздух, ловит и радостно разрывает на части.

Гроза бушует прямо над головой. Буря ревет. Я стою у окна и наблюдаю, как она впивается своими зубами в красноватые буки. Их ветви беспорядочно качаются на ветру. Потом все утопает в темноте, пока новая вспышка молнии не озаряет Лобекхоф.

«Фрауке, — мама открывает дверь, — ты не спишь?»

Я стою неподвижно. Смотрю в окно. Жду.

«Не переживай, — мама подходит сзади и мягко кладет руку мне на плечо, — твой отец не глупый. Он наверняка укрылся в старом сарае и ждет, пока буря утихнет».

«А если он не вернется домой ночью?» — Я со страхом оборачиваюсь.

«Тогда вернется рано утром. — Мама садится на кровать, откидывает край одеяла и похлопывает по постели. — В сарае полным-полно соломы, ты ведь сегодня сама видела. Он сможет там уютно устроиться».

«А если нет? Если он уехал на велосипеде и теперь на пустоши…»

Мои слова развеселили маму. Она смеется.

«Ты правда думаешь, что твой отец просто взял и оставил в сарае картину, мольберт и краски? Забрать их с собой в такой дождь он вряд ли бы смог».

Днем, пока стояла солнечная погода, мы с отцом отправились на Люнебургскую пустошь, нагрузив велосипеды вещами. Я проводила отца до сарая, понаблюдала, как он устанавливает мольберт и холст с незаконченным произведением. Потом папа начал смешивать свои драгоценные краски, а я поехала обратно одна. До фермы было недалеко, а отцу нужен был покой, чтобы погрузиться в работу.

Я наконец отхожу от окна. Мама права: папа бы никогда не оставил свои принадлежности для рисования, свою святыню, без присмотра в сарае, куда может зайти любой прохожий.

«Ну же, иди сюда», — зовет мама.

И я иду, ведь я послушный ребенок. Забираюсь в постель, откидываю волосы со лба и натягиваю одеяло до самого подбородка.

Я засыпаю, успокоенная мамой, ее хорошим настроением и уверенностью, что принадлежности для рисования — самое дорогое, что есть у моего отца. Завтра он вернется с нагруженным до отказа велосипедом на ферму — и начнется новый, совершенно новый день. Каникулы!

Но на следующее утро все меняется. Отца нет. Никого нет.

Я спускаюсь по лестнице и зову маму. В ответ — тишина. Я прямо в ночнушке выбегаю на улицу, во двор, и вижу, что же натворила за ночь буря. Ветви деревьев сломаны. Бурые, все еще влажные после дождя листья разбросаны по газону и тротуарной плитке. Прямо передо мной лежит ветка толщиной с руку, оборванная, словно шерстяная нить.

Буря с разрушительной силой прошлась по ферме. Я бегу, кричу: «Эльфи? Пир?» Однако никто не отвечает. Несусь в сарай, толкаю тяжелую дверь, но там тоже никого нет. Ферма опустела.

«Мама!» — зову я изо всех сил.

Наконец до меня доносится чей-то голос: «Фрауке!»

«Эльфи!» — кричу я снова, услышав знакомый голос.

Я бросаюсь обратно, бегу на ферму, издалека узнаю фигуру Эльфи, идущую с улицы. И когда я вижу ее лицо, то понимаю: что-то случилось.

Я подлетаю к Эльфи и бросаюсь прямо к ней в руки, прячу лицо у нее на груди и просто хочу раствориться в этой полноте, убаюканная теплом женщины. Я хочу услышать, как кто-нибудь скажет мне: «Фрауке, все в порядке», «Дитя мое, тише», «Дорогая, все будет хорошо».

Но никто не говорит этих слов. Я слышу лишь обрывки фраз: «Отец… Несчастный случай… Найден… Мать… Больница…»