Уважаемая госпожа Зандер!

С радостью сообщаю Вам, что Ваш тренинг по коммуникации нашел отклик у представителей компании. По результатам отзывов участников, Вы получили наивысшие баллы. Наша кадровая служба хотела бы, чтобы Вы провели тренинги и с другими командами. На данный момент мы рассчитываем на 30-40 учебных дней. Когда Вам будет удобно? Мы хотели бы начать в ближайшее время.

Надеемся на скорый ответ.

С наилучшими пожеланиями из Гамбурга,

Я закрываю почту, открываю калькулятор, умножаю свою дневную ставку на тридцать, потом на сорок — и теряю дар речи. Судоходная компания вот-вот предложит мне самый крупный заказ за все время. В моей жизни так точно. Я бросаю телефон на матрас рядом.

Невероятно! Я не могу описать словами свое счастье. Настроение мгновенно улучшилось на все сто процентов. Я сажусь, подкладываю под спину подушку и прислоняюсь к стеганому изголовью кровати. «Правила игры изменились, — размышляю я. — Гамбург, плотный график, серьезная финансовая подушка. Что мне теперь с этим делать?»

Не успеваю я ответить на свой же вопрос, как раздается звонок в дверь. Несколько секунд. Потом я слышу уже привычное бренчание ключей в замке: госпожа Хельмштедт. Я наклоняюсь в сторону и тянусь за будильником: полдесятого, пора вставать.

— Доброе утро! — доносится через секунду голос госпожи Хельмштедт.

— Доброе утро! — отвечаю я. — Сейчас подойду.

Я резко сажусь на кровати. Итак, еще раз: судоходная компания хочет, чтобы я, в зависимости от распределения нагрузки, обучала команды в течение нескольких недель или даже месяцев. Это значит, что…

Экран телефон загорается. Сначала высвечивается сообщение, потом — фотография. Я открываю ее и вижу на фото Бетти, себя, молодую фермершу Лив и множество коз. Я улыбаюсь. Фотография выглядит красивой, радостной, полной жизни. Потом читаю короткое сообщение Бетти:

Смотри, селфи с козами. Помнишь?

— Ага, — с горечью замечаю я, — кто-то пытается наладить общение.

Вот только я не хочу. Я бросаю телефон обратно на кровать. Вчера Бетти действительно перегнула палку, и я очень расстроена. Как она вообще могла предложить мне продать картины отца? Она ведь прекрасно знает, что это единственное, что у меня осталось от него. Если не считать Юстуса, эти картины — что-то вроде моей… моей семьи. Из-за грубых слов Бетти я не спала полночи и задремала только под утро. Я от души зеваю.

Потом осматриваю спальню. Бетти права: я не потяну такой пентхаус без Юстуса. Даже в самых смелых мечтах не стоит на это рассчитывать! Как и на жизнь в центре Франкфурта, даже если госпожа Маллинкродт будет подбрасывать мне один заказ за другим. Но ради этого продавать картины отца? И вообще, стоит ли сейчас об этом думать? Кто знает, может быть, у нас с Юстусом еще все наладится?

Я встаю с кровати, открываю раздвижную дверь в ванную и умываюсь холодной водой. Снова думаю о селфи с козами. Как же хорошо было на Люнебургской пустоши, на ферме с козами, но еще лучше — в моем гнездышке. Мне действительно не нужно больше ничего, кроме симпатичной квартиры, как у госпожи Андерсон. Квартира не должна быть большой. Уют — вот что самое главное.

Я возвращаюсь в спальню и останавливаюсь перед открытым, все еще не разобранным чемоданом на полу. Надеваю светло-голубую льняную блузку, купленную в Люнебурге. «Немного мятая, — думаю я, — но ничего страшного». Застегиваю пуговицы и начинаю одеваться.

Закончив с переодеваниями, я открываю дверь спальни и снова оказываюсь перед «Чертовым мостом». Картина висит на противоположной стене в коридоре, и я снова чувствую, будто она излучает свет и он падает прямо на меня.

Вряд ли кто-то, кроме меня, узнает сюжет на картине: настолько вразнобой находятся мазки кисти, которые танцуют на холсте. Но я узнаю Чертов мост и по-прежнему вижу перед собой, как отец его рисовал. Я осторожно провожу пальцем по инициалам в правом нижнем углу холста. «Продать, — снова думаю я, — какая чушь!» Между тем я иду в гостиную, где уже с грохотом суетится госпожа Хельмштедт.

— Осторожно!

Я чуть не спотыкаюсь о ведро.

— О боже. — Я отхожу на шаг назад. — Обошлось.

Госпожа Хельмштедт уверенно продолжает работу. Видимо, сегодня она хочет помыть окна на террасе. Я прищуриваюсь и пытаюсь заметить хоть какую-нибудь грязь. На мой взгляд, никакой грязи нет. Окна чистые, как и вся квартира. Здесь стерильно как в больнице. Иногда я спрашиваю себя: «Зачем госпожа Хельмштедт вообще приходит сюда три раза в неделю? Нельзя же постоянно заниматься одной уборкой». Конечно, Юстус бы со мной поспорил. И мне все равно: это его деньги, его святилище дизайна. Пусть полирует.

Погруженная в собственные мысли, я стою на этой слишком большой кухне, слышу скрип замшевой тряпки госпожи Хельмштедт и вдруг понимаю, что больше не хочу этого видеть. Мне вообще все это не нужно.

Юстус завалил меня и мою жизнь всяким барахлом, о котором я даже не просила. С меня хватит. С этого момента я начинаю жить по-новому.

И я точно знаю, что для этого нужно сделать. Я бегу в спальню, закидываю чемодан на кровать и начинаю собирать вещи.