После определенного возраста каждый человек сам отвечает за свое лицо.

Альбер Камю

Я стою у стойки с почтовыми открытками, когда мое внимание вдруг привлекает надпись на одной из них. Я в полном замешательстве, но не могу удержаться от смеха. С трудом останавливаюсь, чтобы не купить эту открытку для Юстуса и не сунуть ее в следующую стопку писем.

Пытаясь отвлечься, захожу в один из тех временных магазинчиков, что теперь появляются повсюду во Франкфурте. Начинающие компании и просто творческие люди снимают помещения всего на пару месяцев и продают там свой товар. Я останавливаюсь, оглядываюсь, рассматриваю временное обустройство, товары и понимаю: у меня и так много всего. Да и настроения что-то покупать нет.

Я разворачиваюсь и выхожу на улицу. Бегу по городу. Обед с мужем измотал мне все нервы. Чувствую себя разорванной на части. Не знаю, что думать, что чувствовать. Все онемело. И тут раздается телефонный звонок. Сначала я не хочу отвечать, но все же открываю сумку.

— Слава богу, Бетти, это ты! — Я прижимаю телефон ближе к уху.

— Фрауке, ты где? Я стою у тебя под дверью и хочу тебя увидеть.

— Ах, это же прекрасно! — Я сразу направляюсь домой. — Подожди, я буду через десять минут. Уже бегу!

И правда, не проходит и десяти минут, как я, запыхавшись, уже стою перед подругой и падаю в ее объятия. А потом начинаю плакать навзрыд.

— Все так плохо? — спрашивает Бетти и мягко отстраняет меня.

Я киваю. Подруга задумчиво изучает мое лицо.

— Пойдем. — Бетти разворачивает меня по направлению к входу. — Поднимемся в квартиру.

Автоматическая стеклянная дверь распахивается — и мы оказываемся в лобби. Бетти вежливо кивает консьержу, а я прячусь за подругой. Никто не должен увидеть меня с опухшим лицом. К счастью, лифт приходит сразу — и мы исчезаем в кабине. Сначала Бетти нажимает кнопку восемнадцатого этажа, а потом я чувствую, как она крепко держит меня за руку.

— Ты виделась с Юстусом? — Ее взгляд скользит по моему лицу.

Я киваю и говорю:

— Хорошо, что ты здесь.

— Ах, пойдем. — Бетти крепко обнимает меня, пока дверь лифта не открывается.

Она забирает у меня из рук ключи, открывает дверь в квартиру, заталкивает меня в прихожую, потом ведет на кухню. Там подруга подвигает стул и осторожно усаживает меня на него.

— Подожди. — Она подходит к холодильнику. — Я знаю, что тебе сейчас нужно.

Бетти уверенно открывает морозилку, достает бутылку аквавита и две замерзшие рюмки. Наливает в одну.

— Вот, — Бетти протягивает мне рюмку. — Выпей.

Я без возражений подношу рюмку к губам и выпиваю содержимое. Анис обжигает горло. Я коротко вздрагиваю и ставлю рюмку на стол. Бетти тем временем уже успела налить себе, и ее рюмка с тихим звоном опустилась на мраморную поверхность стола.

— Так, — Бетти придвигает себе стул, — а теперь рассказывай. Все рассказывай.

Я делаю глубокий вдох, чтобы перевести дух, а потом начинаю рассказ: о встрече с Юстусом, о том, как он меня разозлил, как неуместно я себя чувствовала, как меня отчитали — и как я растеряна теперь.

— Он хочет взять перерыв, — заканчиваю я свой рассказ, — на три месяца. Говорит, что мы должны все обдумать, чтобы потом… Я без понятия, что будет потом!

Я сдерживаюсь, чтобы снова не разрыдаться. Бетти это замечает, опять тянется за бутылкой и наполняет рюмки. Поднимает свою, говорит:

— За твое здоровье! — и делает глоток.

Я следую примеру подруги, выпиваю содержимое своей рюмки, вздрагиваю и откидываюсь на спинку стула.

— Где сейчас Юстус? — спрашивает Бетти.

— Наверное, в своих апартаментах, — я пожимаю плечами. — Он остановился в каком-то пансионате.

— И он собирается жить там до Рождества? А ты здесь?

— Да, — я киваю.

— Хм, — Бетти многозначительно вскидывает брови.

Я вопросительно смотрю на нее, изучаю мимику и ожидаю приговора.

— По сути, — начинает она после недолгого размышления, — это вовсе не плохая идея.

Я поражена.

— Это как раз то время, которое тебе нужно.

— Время для чего? — спрашиваю я, недоумевая.

— Для того чтобы понять, хочешь ли ты быть вместе с Юстусом, видишь ли ты свое будущее рядом с ним.

«Вижу ли я свое будущее рядом с Юстусом? Что? В этом есть какие-то сомнения?» — мысли с бешеной скоростью проносятся у меня в голове. Я чувствую, будто тону и хватаюсь за все, что проплывает мимо. Паника накатывает.

— Хэй! — Бетти машет рукой прямо перед моим носом. — Земля вызывает Фрауке! Здесь кто-то есть?

Я выпрямляюсь, Бетти подвигается ближе ко мне.

— А теперь послушай меня внимательно, — начинает она. — Помнишь Люнебург? Как мы пили за твою свободу под луной на террасе? — Глаза Бетти сверкают. — Теперь ты можешь попробовать эту свободу на вкус!

«Просто прекрасно», — думаю я. Но молчу.

— Я тебе уже говорила, что ты производишь впечатление несчастного человека. И я действительно задаюсь вопросом, подходит ли тебе совместная жизнь с Юстусом. Это то, чего тебе хочется?

Я начинаю стонать. Бетти хмурится:

— Фрауке, это твой шанс. Разберись, чего хочешь от жизни. А потом посмотри, вписывается ли в эту картину Юстус. Попробуй, пробегись, прыгни в воду — и потом прими решение.

Я опускаю голову, но Бетти поднимает мой подбородок указательным пальцем.

— Что думаешь? — она смотрит мне прямо в глаза.

— Я думаю, — удивляюсь я сама себе, — что Юстус постарел.

Бетти убирает указательный палец.

— Постарел?

— Да. — Я собираюсь с мыслями. — Я сегодня впервые об этом подумала. Он выглядит ужасно старым.

— Ну, — говорит Бетти дипломатичным тоном, — сейчас не совсем об этом. Потому что…

— Ох, Бетти, — перебиваю я, — я не это имела в виду.

Внезапно меня осенило: в этом году Бетти отпраздновала свое пятидесятилетие. А она, как и Юстус, значительно старше меня.

— Ты только не подумай, — я снова запинаюсь, — что я думаю, что ты…

— Ах, — она пренебрежительно взмахивает рукой, — не беспокойся. В свои пятьдесят я чувствую себя лучше, чем когда-либо. И красивее.

Бетти подмигивает мне. Слава богу.

— Нет, — отходит она от темы, — я понимаю, что ты имеешь в виду. Бывает, смотришь на близкого человека и думаешь: «Боже мой, как же он постарел». Мне знакомо это чувство, оно шокирует.

— Да, именно! — Я вся взбодрилась. — Не хочу этого.

— Чего именно ты не хочешь?

— Не хочу через пару лет выглядеть так же, как он. Как же так? Есть люди вроде тебя или Катинки, с которой я познакомилась на пустоши. Вам может быть сколько угодно лет, а вы все равно выглядите великолепно. Свежо, живо и красиво. Конечно, появляются складочки, — я ласково улыбаюсь Бетти, — морщинки. — Моя улыбка становится шире. — Но это вообще ничего не меняет. Вы сияете ярко и по-прежнему… молоды.

— Думаю, однажды становится ясно, как ты проживаешь свою жизнь. По людям прекрасно видно, довольны ли они, счастливы ли они. Ты ведь и сама знаешь, — словно в рекламе шампуня, Бетти проводит рукой по длинным волосам, — что истинная красота исходит изнутри.

— Но если это так, — говорю я задумчиво, — значит, Юстусу плохо. Очень плохо.

— Фрауке, это его проблемы, а не твои. Как минимум следующие три месяца. Забудь о нем до Рождества и займись собой. Пожалуйста!

То, как Бетти произносит последнее слово, заставляет меня прислушаться. Ее голос звучит убедительно, почти умоляюще. Я вдруг вспоминаю Класа — грубого пекаря, который решил сам выпекать и продавать хлеб. Я вспоминаю, как звучал его голос, когда он говорил о выпечке. Клас показался мне человеком, который точно знает, чего хочет от жизни. И плевать, что подумают другие люди.

— Ах, Бетти, — я тянусь через стол и сжимаю руку подруги, — ты чудо.

Я отвожу взгляд, смотрю на кухню, потом — на гостиную.

— Тебе здесь нравится? — спрашиваю я.

Бетти выпрямляется, осматривается.

— Да, конечно, — отвечает подруга. — Не люблю такое говорить, но у Юстуса прекрасный вкус. Дизайн в этой квартире чертовски хорош.

— Я боялась, что ты скажешь что-то подобное. — Я вдруг поникла. — Все так считают. А я…

— А ты?

— Мне все это не нравится, — я указываю взмахом руки на комнату. — Сегодня утром я обошла всю квартиру. Мне ничего здесь не нравится. Ничего!

— А что тебе нравится?

— Ах, я не знаю, — я указываю на буфет у противоположной стены, — но точно не это.

— Что ж, — переводит тему Бетти, — это великолепный модерн середины века, типичный для…

— Если я еще хоть раз услышу что-то про модерн середины века, — перебиваю я резко, — меня стошнит.

Бетти смеется:

— Вот так лучше! Продолжай.

Я осторожно улыбаюсь и набираюсь смелости.

— Тебе не кажется, что здесь ужасно холодно? — Я наклоняюсь вперед, демонстративно кладу ладони на мраморный стол. — Этот стол, этот кожаный диван — от всего этого я замерзаю. Ты тоже это чувствуешь?

Бетти не успевает ответить, а я продолжаю:

— Для Юстуса все это пустяки. Для него все это — вложение денег. Он приходит в восторг, если какой-нибудь элемент декора со временем начинает стоить дороже. То же самое и с виски. Да, Бетти, не надо на меня так смотреть. Мой муж не пьет ни капли алкоголя, но скупает старинные бутылки именно потому, что на данный момент они представляют для него выгодную инвестицию.

— Все как в искусстве. — Бетти делает глубокий вдох. — Есть тренды, и Юстусу нравится следить за ними.

— Да, но жизнь — это не инвестиция, — я вскидываю обе руки. — Моя жизнь — это не инвестиция!

Я снова осматриваюсь.

— Здесь все какое-то искусственное, нет ничего, — я пытаюсь подобрать подходящее слово, — ничего настоящего. Ничто в этой квартире не дышит жизнью.

— Пока ты не ушла в философию, — Бетти постукивает указательным пальцем по столу, — посмотри на все это с другой стороны. Какой должна быть квартира, чтобы ты чувствовала себя в ней комфортно? Какая она — квартира Фрауке?

— Ах, я не знаю. — Я подпираю подбородок обеими руками.

— Ну же, плакаться может каждый, — в голосе Бетти вдруг слышатся нотки провокации. — Постарайся вспомнить: где в последний раз ты чувствовала себя хорошо? Подумай, куда ты вошла — и сразу ощутила себя как дома.

— В моем гнездышке в Люнебурге, — выпаливаю я, не успев задуматься.

— Отлично! А что именно тебе понравилось?

Я закрываю глаза, мысленно перемещаюсь обратно, в квартиру госпожи Андерсон. Открываю дверь, захожу…

— …мне нравился скрип половиц. Иногда они прогибались, когда я проходила по ним.

— А еще?

— Мягкий лен, которым был обтянут диван, а еще множество уютных перьевых подушек, которые я подкладывала под спину, когда читала… Дуб, раскинувший свои ветви над террасой, исходящая от дерева прохлада. Маленькие окна с переплетами создавали ощущение защищенности, мне так нравилось распахивать их, словно два крыла…

Бетти смеется. Я открываю глаза.

— Ты в своей стихии, — Бетти сияет. — Ничего не замечаешь?

Я качаю головой.

— Ты чувственный человек! Ты ощущаешь окружающий мир всем телом: окна, скрип половиц, мягкость льна. Вот поэтому ты так чувствуешь кулинарию! Юстус — визуал, да, он любит цифры. Но ты другая.

На секунду я чувствую, будто меня оглушили. Бетти права! Почему я вообще никогда этого не замечала? Я смотрю на подругу и не могу вымолвить ни слова.

— Фрауке, — вокруг глаз Бетти от смеха виднеются морщинки, — ты на правильном пути. Так держать!

Потом она встает и вытягивается всем телом.

— Мне нужно идти, много работы. Но прежде чем уйти, я схожу у тебя в туалет?

— Конечно, — я тоже выпрямляюсь, — ты знаешь, где он.

Бетти кивает и исчезает в прихожей. Я в это время прячу бутылку в морозилку и протираю столешницу.

Раньше, когда Юстус еще не был так одержим спортом, я приходила вечером из «Ламберти» и мы позволяли себе немного выпить. Совместный ритуал так прочно вошел в нашу жизнь, что даже друзья знали об этом. Но эта мелочь, как и многие другие привычки, со временем куда-то пропала.

Я собираю рюмки, вытираю разводы на мраморе. Юстус прихватил с собой эти рюмки в каком-то из ресторанов в Провансе во время нашей очередной поездки. В нашем кемпере почти ничего не было: две тарелки, две кружки. В любом случае не хватало двух рюмок. Юстус пристально смотрел на них, пока хозяин ресторана наполнял их и ставил на столик. Они были достаточно маленькими, чтобы поместиться в кармане куртки. Конечно, я уговаривала Юстуса не делать этого. «Нельзя воровать, — сказала я тогда мужу. — Подумай хотя бы о своем собственном ресторане!» Но мой муж сам себе на уме. Если что-то задумает, то всегда доводит дело до конца. Когда мы выходили из ресторана, рюмки звенели на каждом шагу. Я была готова провалиться от стыда сквозь землю, а Юстус — нет. Он смеялся так громко, что никто ничего не услышал. Нам это сошло с рук.

Я несу рюмки в посудомоечную машину, загружаю их, закрываю дверцу и облокачиваюсь о столешницу. «Ах, Юстус, куда ты делся? Мне тебя не хватает. Я скучаю по тебе, по прошлому Юстусу, по нашей прошлой жизни». Я сглатываю. Снова накатывает тоска.

Это возвращает меня к реальности. Я беру себя в руки. По крайней мере, пока Бетти все еще здесь, я не собираюсь снова плакать. Она так старалась подбодрить меня. Кстати, где она?

Я иду в прихожую и вижу подругу. Она стоит перед картинами и, кажется, погружена глубоко в свои мысли.

— Ты вообще знаешь, какие сокровища здесь висят? — спрашивает Бетти, когда я подхожу к ней. Коридор, который тянется вдоль всего пентхауса, увешан картинами моего отца. Юстус сказал, что они «не подходят по цветовой гамме», поэтому мы нашли компромисс и повесили картины в коридоре.

— Да, мне они тоже нравятся. — Я бережно провожу пальцем по рамке.

— У твоего отца был необыкновенный стиль, все кажется таким легким. — Бетти, все еще разглядывая картины, делает шаг назад. — В этом определенно есть что-то импрессионистское, но это не совсем точно определяет его стиль. Картины выглядят так, будто кто-то взбил подушку — и перья закружились в воздухе. В этих сюжетах есть что-то настолько легкое, что кажется, будто они танцуют. И еще эта насыщенность красок, почти как в стиле барокко.

Как же красиво Бетти говорит о произведениях моего отца! Так приятно.

Мы медленно идем дальше по коридору.

— На первый взгляд, — Бетти смотрит на небольшой натюрморт, на котором изображены цветы в стеклянной вазе, — здесь только хаос. Но потом вдруг начинают вырисовываться очертания: здесь — изгиб вазы, там — блики света, а над ними — ярко-красные маки. — Подруга указывает на отдельные участки на картине. — Хочется узнать больше, увидеть больше, и ты погружаешься все глубже и глубже. Эта притягательная сила просто… просто необыкновенна.

Бетти внимательно смотрит на меня.

— Звучит прекрасно. — Я улыбаюсь. — То, как ты описываешь картины моего отца.

— Они действительно прекрасны.

— Что меня удивляет даже спустя много лет, так это их невероятная яркость. Даже ночью. Когда я не могу уснуть, я часто хожу здесь и рассматриваю картины. Кажется, что они сияют изнутри, будто в них заключен их собственный источник света.

Бетти кивает. Мы довольно долго стоим рядом, погрузившись в молчаливое наблюдение. Я думаю об отце, о том, что он слишком рано умер. Эти картины — единственное, что осталось у меня от моего детства, от того времени, когда все было хорошо. Иногда, когда Юстус крепко спит, я подхожу к картинам и разговариваю с ними, как некоторые разговаривают со своими домашними растениями. Я уверена, что среди этих масляных красок живет душа моего отца. Когда я говорю с картинами, я общаюсь с ним. Я не могу представить свою жизнь без этого.

— Скажи, Фрауке, а ты не думала продать их?

У меня перехватывает дыхание. Я не верю тому, что только что услышала. Бетти не могла такое сказать.

— Не смотри на меня так, я лишь имею в виду, — она смотрит на длинный коридор и потом на террасу, — что за все это добро, пентхаус и так далее, платит Юстус?

Я все еще шокирована, стою с открытым ртом и не могу никак отреагировать на вопрос подруги. На самом деле мне и не нужно реагировать, ведь Бетти — мой финансовый консультант. Она прекрасно знает, кто за что платит в моей жизни.

— Думаю, Виктора могли бы заинтересовать некоторые работы. Он мог бы заехать и дать предварительную оценку. И тогда ты будешь знать примерную сумму. Если подумать, — Бетти слегка вытягивает губы, — этот стиль мог бы даже вписаться в галерею Виктора. Идеальное отражение духа нового времени!

Подруга уже вошла в азарт.

— Ты наверняка знаешь, — продолжает она, — какой бум переживает рынок искусства. Настоящий ажиотаж. Новые имена, восходящие звезды, открытия, которые все хотят заполучить, — и цены взлетают до небес, — Бетти резко взмахивает рукой. — Если кто-то и может продвинуть работы неизвестного художника, так это Виктор. Поговори с ним!

Сначала я не произношу ни слова. В ушах все еще стоит гул: «бум», «восходящие звезды», взлетающие «до небес» цены. Эти слова я не могу и не хочу связывать с работами отца. Я чувствую, как начинаю злиться и больше не желаю слушать Бетти. Ей стоило бы прямо сейчас прекратить всю эту пустую болтовню. Но она продолжает:

— Фрауке, я хочу сказать, что тебе стоит как-нибудь задуматься о продаже. Тебе ведь нужен стартовый капитал для твоей новой жизни, поэтому поговори с Виктором, он…

— Бетти, — я резко перебиваю подругу, — прекрати! Меня не интересует продажа этих картин. Сам факт того, что ты думаешь об этом, ранит меня. Мне сейчас хватает проблем с Юстусом.

— Но в этом-то и дело, ты должна…

— Я ничего не должна, — я снова перебиваю подругу. — Мне надоели люди, которые указывают, что мне делать, а чего не делать. Бетти, — я медленно выдыхаю, — тебе сейчас лучше уйти.

После моих слов раздается лишь тихий щелчок закрывающейся двери.