Я не смогла уйти из Обители ни через три года, ни через четыре. Просто не нашла в себе сил на это. Что было ожидаемо, не правда ли?

Я действительно полюбила это место, прикипела всей душой. Этот замок, монахинь, учениц, с которыми вместе работала и училась.

На проверку монахини оказались строгие, но добрые и чуткие женщины, которые вели очень скромный образ жизни. Они много работали, помогали нуждающимся и, конечно, молились. Приносили жертвы богам, такие как тушка курицы для бога жизни, кружка вина и корка хлеба для бога судьбы и тому подобное. Каждый бог просил что-то своё, простое и незамысловатое.

В Обители было много разной работы. Мы варили мыло, обрабатывали и пряли шерсть, затем ткали из нее ткань, выращивали овощи, яблоки, груши, лепили, расписывали посуду, готовили сыры, делали вино.

Но больше всего мне полюбилось помогать на кухне. Я это почувствовала сразу. Особенно нравилось заниматься выпечкой. Месить тесто, печь хлеб, пироги, разнообразные булочки. Нравилось готовить и более насущную пищу, вроде супов и гарниров, но это было уже не то. Хотя некоторые вещи, вроде приготовления колбасы увлекали. Монахини это заметили и старались меня определить для работы на кухню почаще. Все же я давно стала своей.

Со временем я выявила и другие отклонения от сверстников. Стала понимать, что не только внешне не меняюсь, но и часть моего сознания так и остаётся детским. Мне нравилось играть в игры, пускай и не так часто удавалось это сделать. Совершенно не были интересны мальчики, романы, даже в виде книг, которыми постепенно все больше интересовались мои одноклассницы. Почти все из них к тому времени уже были помолвлены. Так что у многих даже были вполне реальные люди для мечтаний. Мне же это чуждо. Точнее, умом я понимала, а вот эмоций, переживаний, которые испытывали девочки — ничуть. Мне, как ребенку это казалось скорее «фу», но девочек я поддерживала и старалась помочь, чем могла.

Стоит ли говорить, что со временем круг моего общения, несмотря на все мои старания, сменился? Я стала общаться больше с уже более старшими монахинями или с младшим курсами. Да и от моих одноклассниц остались доучиться едва ли половина. Остальные вышли замуж, едва им исполнилось шестнадцать, и уехали.

Я привыкла работать наравне с монахинями, и они уже не смотрели, что я всего лишь ребенок. Мы привыкли другу к другу, и внешность стала неважна. Но в какой-то момент приходящие горожане начали замечать, что мои ровесницы взрослеют, вытягиваются, округляются, а я остаюсь маленькой. Постепенно это стало бросаться в глаза ярче. Начались шепотки. Это было года три назад. После этого я стала избегать прихожан какое-то время. А потом со мной случился несчастный случай.

Я не удержалась и свалилась очень нехорошо с дерева. Головой на камень с высоты. Когда очнулась, поняла, что, хвала богам, меня никто не видел. Остальные работали гораздо дальше. Удар о голову оказался смертельный. Вот бы монашки испугались, если бы поняли, что я умерла, а затем я ожила. А придя в свою комнату за чистой одеждой, увидела, что чуть подросла. Не сильно, может, на год или около того. Платье стало малым, рукава короткими, чулки порвались, а новые не налезают. Стоит ли говорить, что я страшно обрадовалась и решила никуда не бежать. Жизнь-то налаживается! Так мне не хотелось уходить. Доучиться. На этой радостной ноте я побежала мыться, прихватив малое платье.

В тот вечер аббатиса пригласила меня к себе. Это не было чем-то необычным. Она всегда старалась общаться с ученицами и время от времени приглашала к себе попить чай, пообщаться, посоветовать что-то или помочь в учебе. Но в тот раз она позвала меня по другой причине.

— Добрый вечер, Рина. Присаживайся, — пригласила она, когда я вошла в ее кабинет, в котором, по-моему, она проводила гораздо больше времени, чем где-либо. В тот момент она сидела не за столом, а в большом удобном кресле. Оно было уже старым, и краски его поблекли. Я слышала, как Мари пару раз ее уговорила сменить этот предмет интерьера, но она отказывалась.

— Это мое любимое кресло. Знаю, что оно выглядит не так презентабельно, как раньше, но какое же удобное для моих старых косточек, — засмеялась она, увидев мои пылающие щеки. Ведь она ответила на мой весьма красноречивый взгляд.

— Простите, аббатиса.

— Да не переживай. Ты присаживайся, присаживайся. Мне Мари заварила новый сорт чая. Зелёный с жасмином. Привезли с самого востока! — похвастались с восторгом она, разливая чай по чашкам, пока я усаживалась на диван. — Скажи, Рина, как твои дела? Все ли хорошо?

— Да. Все хорошо, — ответила я, поднимая чашку.

— Угу… — ответила она и перевела разговор на всевозможные бытовые детали. А затем, когда я расслабилась, спросила:

— Рина, ты знаешь, что для меня ты особенная ученица. И не только потому, что Дайкира за тебя просила. Ты одна из наших лучших учениц, и я горжусь тобой. Но у тебя есть свои проблемы. И говоря об одной из проблем, я хотела бы спросить. За те три года, проведенные с нами, ты совсем не изменилась. Никак. Ровно до сегодняшнего дня. Сегодня ты первый раз попросила одежду большего размера и это прекрасно. Слухи, которые начали распространяться, уйдут. Но я бы хотела спросить, как так произошло?

— А вы уверены, что хотите это знать?

— Я должна понимать, какая опасность грозит Обители или моим ученицам, — настояла женщина.

— А если ваша ученица и есть причина опасности?

— Тогда я найду способ ей помочь без нанесения вреда Обители.

Я вздохнула и собралась с мыслями.

— Вы знаете мою историю? Как много вам рассказала Дейкира?

— Она рассказала достаточно, чтобы я понимала, что за тобой будут охотиться всю твою жизнь.

— Это так. Если я вам расскажу больше, то что будет, если найдут это место и будут допрашивать вас? Шантажировать Обителью, девочками?

— Ха-ха-ха… Боюсь, у них ничего не получится, — громко расхохоталась аббатиса. А я напряглась.

— Что касается моих учениц, при поступлении вы заключаете особый договор и находитесь под защитой трёх государств: Аркансии, Сонры и Терразиса. Договор магический. Вас не имеют права удерживать представители этих стран или причинить вред.

Исключением является только случай, если вы признаны виновными в каком-либо тяжком, официально доказанном международном преступлении. Не просто кем-то там названы, как это часто делают наши аристократы, а это должно быть подкреплено бумагой, которую заверили все три страны, основанной на доказательной базе. А поверь, такого достичь не всегда могут даже по отношению к действительно опасным международным преступникам.

После окончания школы договор тоже действует, правда, не так жёстко. Все же жизнь длинная. Но если это касается Обители, а не дальнейшей вашей жизни, то их накажет сама магия. Выжжет дар и заберёт жизнь.

Так что с ученицами никто ничего не может сделать. Только если сами эти люди не готовы умереть страшной смертью.

— А если они не маги?

— Тогда они просто умрут. Не сразу, в течение пары недель, но умрут.

— А…

— Это что касается девочек. А по поводу Обители — самое страшное, что кто-либо может сделать, это урезать нам финансирование. Но я не торгую детьми. Так что мы справимся и без финансирования какой-то одной страны или региона. К тому же у меня есть точки, на которые я могу нажать, и мало никому не покажется, — тут аббатиса расплылась в улыбке, вспоминая былые времена.

— А вы сами?

— Ой, Рина… на мне столько заклятий о неразглашении тайны, что меня пытать бесполезно. Я скорее умру, чем в принципе смогу что-либо под допросом рассказать. Даже если на это не стоит магическая защита.

— Откуда же на вас такое? — удивилась я.

— Да ты кушай. Это новый рецепт. По-моему, очень удачный. Попробуй.

— Я не понимаю, — призналась я, крутя сдобу в руках.

— Я же не всегда была аббатисой. Когда-то я была дочерью герцога. Затем и матерью. А уже потом стала жить в этом месте. Когда-то я тоже была молода, моя жизнь кипела. ОЙ, какой красавицей я была. Тогда меня ещё знали как Женевьеву де Морваль, и боялись, уважали.

При этих словах чай пошел не в то горло, и я чуть не захлебнулась. Де Морваль?!

— Тихо, тихо, девочка. Я тебя так напугала?

— Вы бывшая фаворитка короля Сонры? Мать изгнанного принца?

— О! Так ты обо мне слышала? Я полагала, что все уже давно забыли мою историю. Да в то время даже твои родители еще не родились.

— Как можно такое забыть?! Вы были самой влиятельной женщиной Сонры, да и Аркансии тоже. Такая прорва магии! Самая сильная человеческая магиня! Пока ваш сын не попытался захватить трон, унаследовав ваш же уровень силы. Удивительно как его не казнили и вас с ним за одно!

— О, да. Мне это дорого стоило. Остаться в живых. Я смогла смягчить приговор и выторговать наши жизни. Прошло уже сто двадцать лет с тех пор.

— И все это время вы были тут? Вас сюда сослали?

— Почему сослали сразу-то? Я дама благородного происхождения. Сама я ничего для переворота не сделала. Это истинная правда. Даже ищейки короля ничего не смогли найти, потому что искать было нечего. Но оставлять меня в стране само-собой было слишком опасно после всего. Я была слишком влиятельна, даже без моей магии, которую запечатали почти полностью, связей и поддержки короля.

Изначально меня тоже хотели сослать. Но я не готова была начать все сначала. Да и после истории моего сына… Ох, Марко… бедный мой мальчик. Что же ты наделал… Я бы ему только мешала в новом месте.

Я не смогла достойно воспитать моего сына. Была слишком увлечена придворными интригами, властью, что ослепила меня. И не заметила, как сын изменился, ушел из-под контроля, связался не с теми. Потом случились все эти ужасные события.

Я решила сама посвятить мою жизнь служению богам и помощи тем, кто остались одни в этом мире.

— Неожиданно. После всего, к чему вы привыкли.

— Да. Сперва было нелегко. Из главной женщины страны в обычные монахини. Но это помогло мне просветлеть. Найти свой путь. Да и спустя время моему сыну это тоже помогло. Там, за морем, он встал на ноги, разобрался, кто ему друг, а кто враг из тех его людей, кого пощадили и выслали с ним. Сейчас он женат, у меня есть внуки.

— Рада за вас, — улыбнулась я робкой улыбкой и накрыла ее морщинистую ладонь своей.

— Да. Спасибо. Но речь сейчас не обо мне. Объясни мне, что происходит. Может, я могу тебе помочь как-то или хотя бы буду знать, в случае чего, что делать.

— Хорошо, — выдохнула я и отставила чашку. — Вы уже знаете, что меня преследуют. Официально по стране. Но знаете почему?

— Я знаю, что это связано со смертью глава де Монсель. Так же знаю, что прямых доказательств этому нет.

— Так и есть. Он был моим приемным отцом…

Далее я вкратце пересказала историю моей жизни.

— Нда… вот это ты попала, так попала, — впечатлилась аббатиса.

— Да. Вздохнула я.

— Так. Не раскисай. Ты уже поняла закономерность.

— Да, но сама я бы на такое не решилась. Это очень больно и страшно. Честно говоря, думала об этом даже пару раз хотела попробовать, но когда вот это надо сделать… Боги! Это так страшно. Это дико страшно. Даже зная, что я оживу. Понимаете? В голове все равно мелькает страх, а вдруг нет? Вдруг это последний раз? Раньше я думала, что чтобы покончить с собой, надо быть трусом. Но теперь я понимаю, сколько отчаяния и храбрости нужно для таких действий, — запаниковала я и расплакалась.

— Боги! Девочка! Я и не имела ничего такого! Что ты!!! Я хотела сказать, что со временем ты сможешь найти ещё способы или, может, повзрослеешь сама, когда действие закончится. Как ты могла даже думать о таком?!

— А что мне ещё оставалось? Я тоже хочу быть как все, — промямлила я, размазывая сопли по лицу. На что аббатиса дала мне свой платок, которым я утерлась и скомкала в руках.

— Рина, давай мыслить конструктивно. Ты, конечно, выглядишь как ребенок, но тебе уже семнадцать!

На это я только кивнула.

— Прежде всего, после твоего рассказа я понимаю, что слухи, которые сейчас ходили по округе это для тебя очень плохо. Даже когда люди увидят, что ты растешь, скорее всего, сюда кто-нибудь да нагрянет с проверкой. Поэтому тебе нужно уходить, девочка моя.

— Но я не хочу.

— Я понимаю. Дай подумать… Мы можем тебя, конечно, спрятать, но они же могут и вернуться.

— Я спрячусь. Прошу вас. Я все сделаю.

— Эм… ладно. Допустим, ты спрячешься. Допустим, например, на кладбище.

— Почему сразу кладбище?! — испугалась я. Не самое приятное место, а уж ночевать там…

— Потому что это последнее место, где будут искать. И смотря, где, опять же. Тот же лес близлежащий могут и прочесать.

— Хорошо.

— Потом у тебя есть деньги?

— Есть немного, — призналась я.

— Тогда спрячь их тоже где-то на кладбище. Это хорошее место делать тайники. Люди не любят там бывать и не приглядываются особо. Давай завтра туда сходим. Я добавлю немного тебе из своих. Пусть будет. И одежду спрячь тоже. Кто знает, если не получится вернуться или в следующий раз будут проблемы, ты сможешь уйти подготовленной.

На том мы и порешили.

На следующий день мы вместе сходили на кладбище. Оно располагалось между Обителью и местной крупной деревней под названием Флермон.

Там аббатиса помогла мне обустроить несколько тайников в, казалось бы, совершенно простых и незаметных местах. И не один, а несколько. На случай, если найдут один, то все — вряд ли.

Часть денег она спрятала в каменной ограде, за камнями, что при должном усилии и знании, вынимались. Часть прикопала под колючими кустами в корневище. И последний — в стене усыпальницы одной из аббатис прошлого, причем с внешней стороны. Там же, с внешней стороны можно было забраться под крышу. Причем так, что тебя не видно ни с улицы, ни изнутри.

Там же мы спрятали вещи. В промасленном холщовом рюкзаке оказались моя одежда, веревка, самые простые артефакты для путешествий, вроде огнива, фляги, маленького ножа, небольшого мешочка лекарственных трав, мыло. Все немагическое, чтобы нельзя было почувствовать артефактами.

Слухи, как мы и предполагали, прекратились. Люди решили, что я просто поздно расцветаю. Но отряд Обитель все же навестил. Мне пришлось почти неделю жить на кладбище. Я ночами там не спала и вздрагивала от каждого шороха. Но этого того стоило. Они перерыли каждый куст и в замке, и в ближайших деревнях, но ничего не найдя, уехали. А я смогла остаться. И мы успокоилась. А зря.

Зря я не послушала мудрую нимфу и понадеялась, что такой трюк меня спасет. Аббатиса тоже предупреждала быть начеку. Но если бы знать, где соломки подстелить.

В итоге я жестоко поплатилась за свою слабость и ошибку. И, к сожалению, не только я.

В тот решивший все день мне и моей подруге Жюли удалось вырваться за пределы замка погулять под предлогом собрать лечебных трав. На дворе стояла весна, деревья цвели, молодая травка зеленела яркими пятнами, солнышко уже пригревало и хотелось петь, танцевать. Вот мы, две дурынды, и пошли в лес.

Сперва честно занимались делом, но много ли надо детям? Со временем собирательство перешло в соревнование, потом в игру, затем корзинки были забыты, и мы уже развлекались так.

Жюли, удивительное дело, внешне на меня очень была похожа: черты лица, цвет глаз, то, как мы улыбались. Но были и отличия: она была на четыре пальца меня ниже, лицо чуть шире, волосы ее имели не каштановый цвет, а русые, у меня была родинка у уголка губ, у нее не было и, конечно, я была старше ее на пять лет, хотя внешне мы казались почти сестрами-близняшками.

В тот день мы, пока играли, нашли овраг с темной глиной. Ее использовала в Обители гончарная мастерская для изготовления посуды. Но в овраге она была необработанной, сухой, сыпучей, больше похожей на пыль. И Жюли умудрилась в нее упасть. Глина вымазала ей часть волос и лицо. А я, чтобы подруга не обижалась, уже сама вымазалась. Это вдохновило нас на шалость. Мы перемазали волосы друг другу, измазали подбородок и часть лица, где была родинка. Чем стали вообще неразличимы. Мы были так воодушевлены и полны азарта в предвкушении от своей выходки, представляя как разозлится аббатиса. Она так потешно сердится. Интересно, сможет ли она различить кто есть кто?! С этими мыслями, хихикая и подтрунивая, высказывая предположения как она отреагирует, мы довольные собой бежали по лесу. Азарт подгонял. Нам не терпелось дойти до Обители.

Мы неслись на всех парах к нашим корзинкам. И никак не ожидали, что стоит нам их поднять из кустов вылетит стрела. Потом ещё одна. Я успела убежать на десятка три шагов, прежде чем услышала крик Жюли. Это меня отрезвило, и я развернулась, бросилась назад. Девочка уже лежала на земле с двумя стрелами в спине. Я так надеялась, что может она ещё жива. Я ее отнесу к сестрам. Они помогут, выходят. Мы лечили раненных. Но, прежде чем я до неё добралась, почувствовала резкую боль. Затем мир покачнулся и сознание померкло окончательно.

В себя я пришла от того, что воздуха откровенно не хватало, горло першило, в нос забилось что-то. Попробовала пошевелить руками, но не смогла их поднять. Пришлось двигаться толчками и резкими движениями, тогда я смогла рвануть и вылезти из чего-то непонятного, в чем я пребывала. Выбравшись, я сперва отплевывалась. Затем не могла надышаться таким сладким ночным воздухом и не верила себе, что все это произошло. Это какой-то жуткий кошмар. Последнее, что я запомнила это стрелы, летящие в нас, и Жюли, лежащая на земле. Что произошло дальше?!

Осмотрелась, на дворе ночь, я по-прежнему в лесу… Боги! Меня что похоронили?!

Я действительно оказалась погребена под землёй. Не глубоко. Только поэтому и смогла выбраться. Если бы те, кто стрелял в нас, выкопал могилы как положено, я бы в жизни не смогла вылезти. Похоронили на глубине всего лишь метра.

Ужас и страх сковали меня. Рыдания вырвались наружу. Как??? За что? И только через несколько минут, когда начала соображать, я почувствовала ещё больший ужас. А где Жюли? Где моя маленькая подружка?! Огляделась.

Мне повезло, на небосклоне висела полная луна и все было хорошо видно и без света. Пространство, где меня похоронили было слишком большое для одного ребенка. Следовательно… Нет, пожалуйста!

Как я ее раскапывала, не запомнила. Запомнила только тело моей маленькой подружки, которая, в отличие от меня, больше никогда не проснется.

Проплакала я почти до рассвета. А потом вернула ее обратно в землю и поняла, что оставаться тут слишком опасно. Этим я подвергаю опасности не только себя, но и остальных. Чтобы не говорила аббатиса. Убийцы отрезали голову Жюли. Возможно, как доказательство проделанной работы. Должно быть они нас перепутали. И ошиблись. Почему?

В момент смерти мы были почти одинаковые. С чего они решили, что она это я? Почему не забрали двоих?

Я внимательно оглядела девочку. И нашла-таки причину. Кольцо. То самое кольцо, которое мне подарила леди Мариетта. Я одолжила Жюли этот артефакт вчера. Ей нужно было выбраться из Обители незамеченной на несколько минут, а потом мы про него забыли. Сейчас его не было на пальце, как и самого пальца. Кольцо снимается только когда владелец сам добровольно его отдает или через некоторое время после смерти. Поэтому им пришлось его отрезать. Это я выяснила в библиотеке, когда интересовалась артефакторикой. А частности теми артефактами, которые были на мне в тот момент.

Хорошо, что заколку я давно сняла, чтобы не выделяться и припрятала в отдельном тайнике.

Итак, я выжила, случайно. И как только они осознают свою ошибку, придут снова. Правда скорее всего уже не те же самые люди, т.к. защита Обители на нас распространяется. Но от того же «хозяина». Даже в Обитель лучше не возвращаться. Если кто-то заметит, что я заходила, то и преследователи узнают, что я жива наверняка. Нужно уходить и прямо сейчас. Пока ещё сестры спят, а встают они очень рано.

Кстати, это что же получается? Сразу после ритуала графа я полностью восстановилась и ожила через час, сейчас же в меня попали несколько стрел, но для воскрешения потребовалось значительно больше времени, судя по тому, когда я выбралась. Нас убили еще днём, а вот очнулась я уже ночью. Получается заняло это часов десять — двенадцать. Действие ритуала действительно ослабевает.

С этими мыслями я побежала к кладбищу.

Под первым кустом деньги оказались на месте, под вторым же нашли. А вот в ограде все оказалось на месте, включая заколку. На второй тайник в ограде я потратила добрых полчаса долбежки тяжёлым камнем, который нашла на земле, и корябанья ножом. Но в итоге он все же поддался. В этом месте лежала основная часть денег. Именно по той причине, что сдвинуть его очень сложно и, если не знать наверняка, догадаться невозможно.

Вымылась я в ледяном ручье в лесу, недалеко от кладбища. Больше вариантов не было, а идти надо. Холодная вода буквально обжигала, но я терпела и оттирала тело, продирала волосы от земли и глины.

А ещё меня начало мучить чувство вины. Ведь, если бы не я и не моя дружба, Жюли была бы жива. Да и аббатиса тоже с ума сходить будет. За эти года она мне почти матерью стала.

И почему забрали голову, а не только палец? Тогда я этого не понимала и была просто в ужасе. Эта картина стояла перед глазами. А вот теперь, понимаю четко. Они уже тогда знали как на меня повлиял ритуал и так были уверены, что я не оживу только так. В этом и была причина такой жестокости.

Уходила из полюбившихся мест я уже ранним утром, нарядившись мальчишкой. Идти решила лесом, так безопаснее. Заблудиться я не боялась. Места эти знала хорошо, да и уроки дервайнцев не забыла. Карту этих мест я примерно помнила.

Колокол зазвонил, когда я была уже достаточно далеко. Я понимала, что это монахини спохватились нас, оттого было ещё больнее слышать этот отчаянный звон. Сердце разрывалось от того, что я даже попрощаться не смогла. Но перед тем, как уйти я все же дошла до той норы с ходом и повернула держатель для факела, тот, который на выходе. Надеюсь, аббатиса поймет, что это я так дала понять, что ушла и со мной все хорошо. Жалко было бы такой груз вешать на плечи старушки. За эти годы аббатиса сдала, постарела, хоть и держит Обитель в своих стальных руках как раньше. Но сейчас многие дела уже передала Мари. Чувствую ещё лет пять, и она окончательно передаст все дела помощнице.