Я не понимаю, что происходит. Леди сторонится меня, не смотрит и это разбивает мне сердце. Наверное, я слишком много напридумывал себе, или она тоже понимает, что будущего у этих встреч не будет. Спрашивать не хочу — боюсь услышать ответ, который мне не понравится. Да и что я могу спросить или сказать ей? Ровным счетом ничего.

И вот мы идем искать Льва и Беллу. Обходим аттракционы, киоски, заглядываем за кирпичные строения. Мне словно опять восемь, когда в такую же игру я играл с отцом. Прятался я плохо, но он поддавался, даже когда я открыто хихикал в укрытии.

— Это место напоминает мне заброшенный парк аттракционов в Припяти, — говорю я. — Хотя там наверняка большинство каруселей целые, все-таки кому придет на ум тащить металл из зоны отчуждения.

— Я тоже слышала о нем, — говорит Леди. — В нем так ни разу не побывали дети. Парк умер ещё до того, как родиться.

— Да, — киваю я. — Говорят, там самый высокий уровень радиации в городе. Не считая, конечно, саму станцию.

— Интересно, а почему этот парк не снесут? Здесь же опасно, — говорит Леди.

— Сначала его закрыли, чтобы обновить карусели, — поясняю я. — Парк построен ещё в советское время, и большинство аттракционов уже сильно износились. Но обновить так и не удалось — начался локдаун, карантин, ну ты помнишь.

— Помню, — соглашается Леди. — И что было?

— Денег у руководства не хватило, и они поняли, что проще бросить это всё, чем восстанавливать. А потом построили новый парк в центре.

— То есть история про пропавшего мальчика — миф? — улыбается она.

Я смеюсь и заглядываю в заброшенный киоск.

— Конечно. Эту байку местные придумали, чтобы во-первых, дети не просились на карусели, а во-вторых не ходили сюда после закрытия парка. И вот здесь обнесли все забором, навешали замки, но вандалов это не остановило. Сейчас эта земля вроде как принадлежит местному правительству. Но поскольку сам парк особо не пользуется спросом у местных, сносить аттракционы не хотят.

— Откуда ты все это знаешь? — с ноткой восхищения спрашивает Леди.

— Интересуюсь историей города и региона, — я пожимаю плечами. — Я в этом парке гулял в детстве, и очень грустно, во что его превратили. А ты не гуляла?

— Нет, — она качает головой. — Мы приехали сюда уже когда этот парк был закрыт.

— Ты не всегда жила в этом городе? — спрашиваю я и тут же замолкаю. — Да, я не должен спрашивать. Можешь не отвечать.

— Мы с родителями приехали с севера, — улыбается Леди. — Уехали от вечной мерзлоты. Здесь, конечно, тоже холодно, но есть нормальное лето, а там его нет.

— Значит, ты ледяная Леди? — говорю я с улыбкой.

— Замерзшая, — поправляет она и смеется. — Я, как Капитан Америка, провела во льдах несколько лет.

— То есть тебе не семнадцать, а сто семнадцать? — смеюсь я.

— Раскусил, — улыбается Леди. — Пусть это будет сегодняшний факт обо мне.

Я смотрю на её красивую улыбку и тихо радуюсь, что она оттаяла и больше не хмурится. И мне так хочется снова обнять её, подхватить на руки, закружить в воздухе. Я уже готов сделать это, и делаю шаг к ней, но слышу шорох и шепот. Замираю, подношу палец к губам, и медленно подхожу к поваленному на землю киоску. Заглядываю за него.

— Попались! — говорю я Льву и Белле. — Двенадцать минут.

— Мы справимся быстрее, — уверенно говорит Лев.

— Посмотрим, — фыркаю я. — У меня черный пояс по пряткам.

— Верю, верю, — хмыкает Лев. — Готовьтесь.

— Не подглядывать! — кричу я Льву в спину.

Он машет мне рукой, и мы смотрим, как они уходят к забору.

— У меня есть план! — говорю я. — Пошли!

Мы убегаем к каруселям и прячемся за ними, усаживаясь на землю.

— Они найдут нас здесь, — шепчет Леди.

— Мы уйдем, — тихо говорю я. — Главное, делать все тихо и быстро.

Мы остаемся за горкой, и я выглядываю в маленькую щель в пластиковом каркасе. Отсюда хорошо видно тропинку, и можно спокойно наблюдать, как Лев и Белла идут в нашу сторону. За руку! Но думать об этом некогда, нужно продумать план побега. Я заглядываю за аттракционы, ищу скрытые места.

Лев и Белла приближаются, и сначала уходят на противоположную от нас сторону. Там много киосков, есть заброшенная детская комната. Зная Беллу, она не пойдет одна и не останется на улице одна. Я жду, когда они зайдут, быстро хватаю Леди за руку и мы, пригнувшись убегаем вперед. Туда, где они уже искали.

Останавливаемся позади разрушенного киоска и садимся на землю. Я аккуратно выглядываю через проржавевшую стенку. Лев и Белла выходят из заброшенной комнаты и двигаются дальше, удаляясь от нас. Я снова беру Леди за руку и мы перебежками, на полусогнутых ногах, добегаем до колеса обозрения — начальной точки игры. Прячемся за кабинкой, и я перевожу дыхание.

Отсюда хорошо видно, как Лев и Белла ищут нас, но идут в совершенно другую сторону. Леди, вцепившись руками в кабинку, тоже смотрит.

— Ты гений, — шепчет она.

— Я знаю, — улыбаюсь я.

Мы сидим рядом, прижавшись друг к другу плечами, и сдерживать себя становится все сложнее. Она так близко, что я боковым зрением вижу её темные реснички, и как она морщит нос, поправляя очки. Хочу поцеловать её, безумно хочу этого, но не решаюсь. Вот бы она снова сама это сделала, чтобы я знал, что она хочет поцелуй. И я уже представляю этот клубничный вкус её помады, мягкие губы на своих губах. Господи, как же не сходить с ума!

— Сколько прошло? — тихо спрашивает Леди.

— Десять минут. Ещё три минуты, и они проиграли.

— Да они уже проиграли, даже если сейчас резко побегут назад, — улыбается она.

— Мне кажется, не побегут. Ты видела, она за ручку ходят?

— Видела, — без удивления говорит она.

— Кажется, они просто захотели избавиться от нас, — фыркаю я. — И будут делать вид, что ищут нас еще часа два.

— А потом такие: ой, как жаль, что мы проиграли! Ну мы пойдем за водой. И уйдут еще на два часа, — смеется она.

— Из них хорошая пара, — со вздохом говорю я. — Только…

Хочу сказать, какой смысл, если все это просто игра, но замолкаю.

— Что только? — спрашивает Леди.

Я не могу этого сказать. Не могу произнести вслух то, что так мучает меня. Признаться, что я не верю в продолжение того, что зарождается здесь.

— Только он спокойный, а она зажигалка, — выкручиваюсь я.

Она делает вид, что поверила мне, но уверен, что думает о том, о чем и я. Без масок мы не встретимся. Без масок у нас не будет ничего. Может, она и готова показать себя настоящую, но я точно нет.

— Все, двенадцать минут прошло, — говорю я и усаживаюсь рядом с кабинкой, откидывая на нее спину. — Они проиграли.

Леди садится рядом, и мы смотрим перед собой на старый забор, покрытый ржавчиной. За ним сухими прутьями торчит желтая трава. Мы молчим, оба понимая, что наши отношения мертвы, как эта трава, как этот парк. Но с каждой минутой я втягиваюсь все больше и больше, и знаю, что потом будет очень больно. Только чувства не поддаются никакому контролю, я не могу их остановить, не могу заставить их исчезнуть.

С полным разочарованием в собственной жизни, я сильнее облокачиваюсь на кабинку. От напора она со скрипом резко уходит в сторону, и мы с Леди валимся на деревянный настил. Она смеется, глядя в темнеющее небо.

— Это парк точно убьет меня, — хохочет она. — Я ещё ни разу не ушла отсюда целой.

— Я не хотел, — оправдываюсь я.

Сбоку раздаются быстрые шаги, и мы поворачиваем головы.

— Вы что, колесо запустили? — удивляется Лев.

— Ну почти, — фыркаю я. — А как иначе помочь вам найти нас?

— Пока мы там ищем вас, вы в самом начале пути, — удивляется Белла. — Ну вы даете.

— Восемнадцать минут, — констатирую я. — Мне колу, пожалуйста.

— А мне воду с лимоном, — поднимает руку Леди.

— Ладно, — выдыхает Лев. — Лежите тут, мы сходим.

Я киваю и слушаю, как удаляются их шаги. Мы снова одни, в сгущающихся сумерках и почти полной тишине. Идеальный момент для того, чтобы перестать быть трусом и сделать то, что хочется.

Я решительно переворачиваюсь на бок, приподнимаюсь на локте и смотрю в глаза, красивее которых я никогда не видел. Медленно подношу ладонь к её лицу и провожу большим пальцем по скуле. Рука ощущает мягкость и тепло её кожи, и больше сдерживать себя нет сил.

Касаюсь её губ, легко и невесомо, но это уже пробивает током. И я целую её. Сам. Первый. Потому что сейчас хочу этого больше всего на свете. Леди притягивается и отвечает на поцелуй, запуская пальцы в мои волосы на затылке. Все прекрасно, только я постоянно сталкиваюсь с этими дурацкими очками, и холод стекол возвращает меня в реальность. А я не хочу в реальность, я хочу утонуть в этих губах и чувствах.

— Можно? — тихо спрашиваю я, взявших за дужку очков.

Она кивает, я аккуратно стаскиваю с неё очки и кладу их рядом. Снова целую эти вкусные губы, снова погружаюсь в ощущения. Больше мне ничего не нужно, только это мгновение, это счастье, разрывающее изнутри.

Но момент прекращается, вдалеке слышатся голоса Льва и Беллы. С нечеловеческим усилием я отрываюсь от Леди, пару секунд тону в её глазах, надеваю обратно очки и поднимаюсь. Протягиваю ей руку, она хватает мою ладонь и встает с деревянного настила. А мне нужно время, чтобы привести себя в норму, восстановить дыхание и замедлить сердцебиение.

— Держите, — говорит Лев и протягивает нам бутылки.

Я быстро открываю колу и делаю несколько глотков, смачивая пересохшее горло.

— Давайте нашу традицию, — говорит он. — Мой факт: я готов сбросить маску и рассказать о себе.

Я с удивлением смотрю на него.

— Я тоже, — говорит Белла. — И вот мой факт: меня зовут Яна.

Это же не просто против правил, это фактически конец игры.

— Мой факт, — уверенно говорю я. — Я познакомился со сводной сестрой. И она оказалась очень милой.

Лев и Белла понимающе смотрят на меня и почти дружно кивают.

— А я… — неуверенно говорит Леди. — Я… не умею плавать.

Что же, значит, игра продолжается. Она, как и я, не готова сбросить маску. И ее тайна наверняка такая же сильная.

Мы гуляем до темна. Лев и Яна общаются легко и открыто, и только мы с Леди, как два раненых зверя. Нам нечего сказать о себе, мне-то уж точно. Еще буквально час, и я вернусь туда, где обещал матери остаться лузером.

Я не скрывался, когда уходил на встречу. Мама со вздохом окинула меня взглядом и зажала рот рукой. Не дожидаясь, пока жалость возьмет надо мной верх, я ушел. Уговор есть уговор. Сегодня мы сходили на день открытых дверей в медицинском институте, и я сделал вид, что мне интересно. Подготовил реферат по географии, чтобы исправить двойку, а в понедельник подойду к учителям, чтобы убрать ещё две двойки.

Ради этих моментов я готов отказаться даже от своей самой большой мечты — стать музыкантом. Потому что эта мечта уже не кажется такой важной, в отличие от той, что идет сейчас рядом и молчит. Как бы я хотел, чтобы она тоже оказалась той, кого играет, и тогда у нас был бы шанс в реальной жизни. Но я уверен — она притворяется. И никогда не посмотрит на меня настоящего.

Наверное, нам стоит поговорить об этом, но я боюсь испортить все то, что есть сейчас. Боюсь потерять возможность обнимать и целовать её. Кем бы мы ни были, внутри уже живет настоящее, взрослое чувство.