Боже, как же это больно! Будто я ударила не по ноге, а в столб! Если я сломала пальцы, то останусь без спорта, школы и этих сумасшедших прогулок. Но я ни о чем не жалею. Отморозки явно нарывались на драку, и не вмешайся я, началась бы потасовка. А я не хотела, чтобы испортился вечер, я зря что ли столько тряслась по пути сюда?

Когда Джони взял мои пальцы, я чуть не отключилась. От прохлады, от мягкости его рук. Как же это приятно! Не побрезговал, не смутился, проявил заботу, хотя я сама виновата. Артем бы так не сделал… Хотя, он и подойти бы мне не дал, уже после первых слов врезал бы отморозкам по морде, не разбираясь. И это не геройство, это попытка показать свою силу. У него все решается кулаками без разговоров.

Кажется, Джони на меня обиделся. Отвернулся и смотрит куда-то в сторону. Не дала ему побыть крутым пацаном. Всего за день опозорила двух крутых парней — несмешная ирония. Да плевать. Мне так надоели эти драки в компании Артема, что я не хочу видеть их здесь. Ведь крутость не в этом, не в кулаках и словесных перепалках. По крайней мере для меня.

Пальцам стало лучше, боль притупилась от прохладного ветра и мягких касаний. Неужели парни так умеют? Вот так просто трогать чужие грязные ноги… Блин, я никогда этого не забуду. Точно не забуду.

И пока я мечтаю об ещё одном массаже ног, возвращаются ребята. Белла протягивает мне бутылку с водой, и, оказывается, у меня пересохло во рту.

— Мясо, — говорит Лев.

— Давайте уйдем отсюда, а то вдруг они вернутся? — говорит Белла.

Джони хватает мясо и рук Льва, присаживается рядом с моей ногой и кладет холод на ногу.

— Придут, у нашей героини вторая нога есть, — ворчит он.

Я фыркаю и улыбаюсь, а Джони кидает в меня быстрый взгляд, полный упрека. А я смотрю на него и почему-то мне становится смешно. Над абсурдностью ситуации. Что я, в каком-то страшном свитере, лохматая, в огромных очках и с куском мяса на ноге сижу в заброшенном парке рядом с людьми, не зная даже их имен. И все это происходит в тот момент пока, возможно, мой парень выслеживает меня. Это настолько нереально, что даже в книгах не напишут.

— Я согласна уйти на лавочку, — выдавливаю я из себя, пытаясь сдержать смех.

Кажется, у меня сейчас начнется истерика, как у Беллы. Приподнимаю очки пальцами и вытираю слезы в уголках глаз. Шумно вздыхаю, задерживая вырывающийся наружу смех.

— Что с тобой? — беспокоится Белла.

— Ничего, — почти плачу я.

— А истерика не заразна? — спрашивает Лев.

— Идем на лавочку, — говорит Джони со вздохом.

Я медленно перевожу дыхание, останавливая не начавшуюся истерику. И пока я возвращаю себе остатки самообладания, Джони засовывает мою ногу в кед, потом подхватывает меня за талию и рывком поднимает с земли. Закидывает мою руку себе на плечо, и я даже не успеваю сообразить, что происходит.

— Я бы могла и сама… — тихо говорю я, краснея до кончиков пальцев от неловкости.

— Сама ты уже натворила дел, — отвечает он. — Аккуратно наступай на большой палец, но опирайся на меня.

Я могу лишь кивнуть, и мы медленно идем в сторону сломанных лавочек. В нос бьет запах его туалетной воды, и он ему подходит определенно больше, чем вчерашний.

Его рука бережно, но крепко лежит на моей талии, и я чувствую ее кожей сквозь толстый свитер. Мне одновременно хочется, чтобы это закончилось и не заканчивалось никогда. Я же не должна позволять другим парням трогать себя. А с другой стороны, сейчас я не Вика. Вот Вика пусть не позволяет. И вот я уже страдаю раздвоением личности из-за того, что мне нравятся прикосновения незнакомого парня. Но он такой заботливый и нежный, что трудно игнорировать это.

Боже, лавочка уже метров через десять. Но хуже не это. Хуже то, что мы гуляем уже час точно, и потихоньку на парк опускаются сумерки, а это значит, что скоро я вернусь домой. И снова стану Викой.

Джони аккуратно, словно я хрустальная ваза, усаживает меня на лавочку и его лицо оказывается так близко от моего, что перехватывает дыхание. Секундный взгляд в глаза друг друга, и он отдаляется. Рука соскальзывает с моей талии, и я остаюсь одна с бешено бьющимся сердцем. Да что же такое происходит…

— Ну что, помним нашу традицию? Один факт о себе, — говорит Лев. — Давайте я первый. У меня есть младшая сестра.

— А я смотрю мелодрамы и плачу под них, — говорит Белла.

— Поэтому и ник такой? — фыркает Джони. — Сумерки твой любимый фильм?

— Нет, — отвечает Белла. — Я вообще случайно нажала!

Лев хохочет рядом с ними.

— А ты смотрел, раз знаешь, как зовут героев?

— Нет! — возмущается Джони. — Ещё я эти вампирские сопли не смотрел!

Лев смеется ещё громче.

— Ты вообще жестко палишься!

Джони громко вздыхает.

— Ладно! Пусть это будет факт обо мне. Да, я смотрел Сумерки в детстве с мамой! И это такой кринж, что помню даже спустя десять лет!

Они замолкают и смотрят на меня. Ждут правды. А я не знаю, чтобы такого сказать, чтобы подтвердить свой образ.

— Я буду поступать на факультет филологии, — говорю я и не вру.

В этом Леди с Викой похожи. Книги — наше всё, и мечтаем посвятить этому свою жизнь. Ну вот, похоже мне пора к врачу. Скоро я начну разговаривать со своей второй личностью, и тогда все, меня не спасти.

Пальцы уже онемели от замороженного куска мяса, но боль прошла. Пробую пошевелить — нормально. Слава богу, не сломала. Убираю ногу от холода, натягиваю носок и кед. Так-то лучше, а то я уже и сама замерзла, и не спасает колючий свитер.

— Слушайте, а что мы вообще можем о себе рассказывать? — спрашивает Белла.

— Да ничего, — фыркает Лев. — На форуме уж точно. На встрече, я думаю, без разницы. Только мы сами можем себя ограничивать.

— А нам вообще обязательно притворяться?

— Тогда зачем все это? — удивляется Лев.

— Не знаю, — вздыхает Белла. — Вот у меня есть пару моментов из жизни, которые я не хочу рассказывать. А остальное же можно? Ну вы же не поймете — правду я говорю или нет.

— В теории, да, — отвечает Лев. — По правилам, мы должны верить. Я могу сказать, что только сегодня прилетел с Юпитера, и вы должны поверить.

— А если мы подружимся? — Белла обводит всех взглядом. — Или по правилам мы вообще не можем перенести общение в реальную жизнь?

Лев пожимает плечами.

— Мы подружимся с теми, кто мы здесь, — говорит Джони. — Не факт, что в жизни мы такие же.

— Сложно это всё, — вздыхает Белла.

Я согласно киваю головой. Действительно сложно.

Вечер неумолимо подходит к концу, и я не хочу смотреть на часы. В парке уже стало темно и тихо, лишь вдалеке виднеется свет от фонарей. Здесь особая атмосфера — одновременно страшно и романтично. Я ежусь от холода на лавочке, ребята болтают и смеются, вовлекая и меня в свои разговоры.

Это так странно — мы должны придерживаться образа, но можем высказывать свое мнение, спорить по поводу фильмов и выбирать лучшего актера. Всего за один день мы отбились от отморозков, успокоили истерику у нашего товарища и нашли общий язык в мелочах.

Мне нравится Белла — она открытая и легкая. В ней нет того высокомерия, что есть у моих школьных «подруг». Она не крутая, не циничная и простая настолько, что притягивает к себе. Белла не флиртует с парнями, не пытается показать себя лучше, чем я. Именно с таким человеком мне бы хотелось дружить в реальной жизни. Возможно, такие и есть рядом со мной, но разве они буду дружить со мной, ведь для всех я — выскочка. Простые девчонки меня боятся, думая, что я буду их буллить, издеваться или использовать. И хотя я никогда не участвую в травле, все считают, что я способна на это.

Смотрю на Беллу — она так активно жестикулирует, когда что-то рассказывает, эмоций в ней много. Она ловит мой взгляд и улыбается. По-доброму, как подруге. И это классно.

— Как нога? — спрашивает она.

— Лучше, — я смотрю на свои кеды.

— Дойти сможешь? — говорит Белла. — Кажется, нам пора. Мне уж точно.

Она с грустью смотрит на телефон. Я молча киваю и поднимаюсь с лавочки. Делать шаг боюсь, но дойти придется.

— Ой, — вздыхает Белла. — Мне бежать надо, родители звонили.

— Значит, побежали, — говорит Лев.

— Бегите, я вас догоню, — говорю я.

Я делаю шаг, стараясь держаться прямо, но сразу простреливают ушибленные пальцы. Бежать точно не смогу. Придется ковылять, как раненая лошадь.

— Проводи Беллу, а мы потихоньку позади пойдем, — говорит Джони и пожимает Льву руку.

— До завтра? — с надеждой спрашивает Белла.

— Да, наверное, — говорю я.

Лев и Белла машут мне рукой, и уходят через густую траву. Он галантно подставляет ей руку, чтобы она снова не поскользнулась на мокрой земле.

Со вздохом неизбежности я тоже наступаю на землю, чувствуя, как по ноге бежит электрический ток. Земля мягкая, с камнями, и я очень жалею, что купила тканевые кеды, а не кроссовки. Они зафиксировали бы эти дурацкие пальцы.

Джони внимательно смотрит на мои попытки держать себя в руках, и на то, что у меня это плохо получается. Но лишь бы не рвался помогать! Ещё один контакт с ним я не выдержу, на сегодня достаточно близости. Сегодня ее и так было слишком много. Иду, убеждаю себя в этом, а внутри все предательски кричит об обратном, и я не понимаю, кто из моих личностей это делает.

И обе мои личности резко замолкают и перестают дышать, когда Джони останавливается передо мной, всего в нескольких сантиметрах от меня.

— Болит? — тихо спрашивает он.

— Немного, — не вру я.

Эти серые глаза смотрят с такой нежностью, что мне становится совсем плохо. Джони делает шаг ко мне, и я резко превращаюсь в статую. Происходит это неосознанно, как-то само застывает все внутри. Я уже готова ко всему, даже к тому, к чему не готова моя совесть.

И тут он подхватывает меня, от неожиданности я охаю, оказавшись у него на руках. Машинально я хватаюсь в его плечо и хочу что-нибудь сказать, но он уже несет меня, и слова застревают в горле.

— После ушиба суставу нужен покой, — говорит Джони, глядя перед собой.

— Ага, — только и могу выдавить я. — Но… это как-то… неловко.

— Леди или тебе настоящей? — улыбается он.

— Обеим, — отвечаю я.

— Ты же сама сегодня говорила Белле, что себя настоящих мы должны оставлять за воротами. Так вот позволь Леди не смущаться от заботы.

— А кто заботится из вас двоих? — спрашиваю я.

— Оба, — кивает Джони и смотрит на меня.

— Я думала, крутые парни думают только о себе, — тихо говорю.

Прижимаюсь щекой к его груди, ощущая тепло его тела. Кажется, он слегка вздрогнул, может это была я. Но сейчас это неважно. Мне тепло, хорошо и спокойно.

— Любой парень должен быть мужчиной, в первую очередь, — говорит Джони. — А мужчина никогда не оставит девушку в беде. Только не каждому мужчине девушка разрешит заботиться о себе. Крутому — да, лузеру — нет. В этом разница.

— А если девушка сама лузер?

— Девушка априори не может быть лузером. Ей можно быть слабой, беззащитной, молчаливой, умной. В каждом этом качестве есть свои прелести. Парню таким быть нельзя. А если девушку обижают и называют лузером, значит, рядом с ней нет ни одного крутого парня.

— Но бывают страшненькие девочки, которые и становятся изгоями, — делаю очередную попытку я.

— Не бывает, — улыбается Джони. — Каждая девочка по-своему красива.

— Ну вот я, например, — говорю я и смотрю на него.

Он снова кидает на меня взгляд и улыбается.

— Не говори глупости. В твоих глазах утонуть можно. А твои нарисованные прыщи делают тебя забавной, но не страшной.

Глаза распахиваются от удивления, а щеки снова наливаются краской. Лучшего комплимента я никогда не слышала.

— Ты все это видишь и не говоришь ребятам? — сомневаюсь я. — Крутой парень бы посмеялся.

— А зачем? Ну нравится тебе прятаться за маской дурнушки, ради бога. Только у тебя это не очень-то и получается. Но я не скажу ребятам, что у тебя и очки не твои, и прыщи, и даже волосы взлохмачены специально. Таковы правила.

Мы подходим ко входу в парк, и Джони аккуратно ставит меня на ноги.

— Давай я тебе такси вызову, — говорит он. — Пешком нельзя.

Мне остается только кивнуть и наблюдать, как он копается в телефоне. Сосредоточенный, серьезный. Свет от экрана падает ему на лицо, и я не могу не смотреть.

— Готово. Водителю сама скажешь, куда ехать, — говорит он и убирает телефон.

— Спасибо, — тихо отвечаю я.

— Завтра придешь?

— Да… Но не уверена… Как пальцы будут, — нерешительно говорю я.

— Напишешь в группе?

Я киваю, и сжимаю себя руками. Тело пробирает дрожь от холода и чего-то ещё, но я пытаюсь бороться с этим. Нет, нельзя, я должна остановиться. Но я уже столько всего позволила себе сегодня, что моя совесть никогда не оставит меня в покое.

— Обними меня, — неожиданно для себя говорю я.

— Что? — с удивлением спрашивает он.

А я не могу повторить, я и так сказала лишнего. Дура. Вот же дура. Опускаю голову и закрываю глаза от стыда, от самой себя, от Вики, которая пытается вырваться наружу.

И тут его руки мягко ложатся мне на спину, нос утыкается в его плечо. От контраста уличного холода и тепла его тела я вздрагиваю, и тело покрывается мурашками. Меня трясет от холода, от близости, от шока и всего, чего только можно.

Джони убирает руки, быстро скидывает куртку, накидывает на меня и снова прижимает к себе. Крепко, но не болезненно, а так, чтобы отдать мне свое тепло. И я чувствую это приятное, обволакивающее тепло, от которого уже не чувствую собственных ног.

Мы молча стоим в заброшенном парке, между нами ни сантиметра свободного места. Но есть толстая невидимая стена в виде наших реальных жизней. Он не знает, кто я, я не знаю — кто он. И все, что я испытываю здесь и сейчас, мне нужно оставить на этом месте. Но я знаю, что это невозможно. Вика тихо плачет внутри, понимая, что продолжения этого нет и не будет. Что впервые в жизни она поняла, что такое настоящая забота и нежность, но вынуждена бежать туда, где всего этого не будет.

Но в этой тишине, в этом тепле, рождается что-то новое. Пугающее, запретное, разрывающее изнутри. И, наверное, мне нужно оставить это, пока не стало поздно. Начать с простого — оторваться и пойти к машине, которая уже светит фарами.

— Мне пора, — тихо говорю я, отхожу на шаг и отдаю Джони куртку.

Он провожает меня до машины, закрывает дверь и остается смотреть, как я уезжаю.