Зима всегда заканчивалась бурей.

Последнюю грозу августа в народе прозвали «Донья Роса». Когда дни становились теплее и солнце поворачивало на весну, вдруг в одночасье затягивалось небо, поднимался тревожный ветер, ломались ветви деревьев и властно стелился по изломанным тротуарам дождь, похожий на снежную поземку. «Донья Роса» обрушивалась всегда внезапно, всегда заставала врасплох – но в народе считали, что, лишь когда она отбушует свое, зима наконец начнет отступать.

В первую очередь весна приходила в заросший сад университетской больницы. Густой и неприбранный, он напоминал скорее парк. Цветочные кусты в нем расцветали разом, как по команде, а деревья росли друг к другу так близко, что во время грозы их ветки переплетались и с силой стучали в закрытые окна. Больница пользовалась доброй славой. Во-первых, когда-то ее основала община английских эмигрантов, и по старой памяти все до сих пор считали, что здесь лучше всего готовят студентов и работают лучшие врачи. Во-вторых, было удобно добираться сюда из пригородов – рядом находились Окружная дорога и станция электричек, – поэтому в приемном отделении можно было встретить как жителей дальних трущоб, так и упоенных собственной важностью горожан.

А в-третьих, люди приходили сюда надеяться. По преданию, школу медсестер здесь благословляла сама Флоренс Найтингейл, и легенда гласила, что в Университетской больнице помогают всем – даже тем, кому уже везде отказали. Обычным делом было прийти в больничный сад и увидеть людей, в молчаливой надежде склонивших головы перед небольшой фигурой Флоренс Найтингейл, стоявшей у входа. Первая сестра милосердия в мире, она стала символом сострадания и заботы. Отчаявшиеся несли к ней безнадежные желания и просьбы, которых больше некому было исполнить.

Сейчас, кроме легенд и названия, ничего английского в больнице уже не осталось. Расположенная в стороне от центра, недалеко от автострады, она давно уже жила жизнью обыкновенной городской больницы с ее ежедневными маленькими победами, заботами и суетой.

Школа сестер милосердия теперь была частью государственного университета. Попасть сюда считалось большой удачей. Распределение по больницам проходило в результате жеребьевки, но каждый втайне мечтал учиться «в школе у Флоренс». Преподавали здесь практикующие медсестры, сюда было удобно ездить. В городе бытовала легенда о том, что благодаря легенде упоминание Университетской больницы в резюме автоматически обеспечивало хорошие перспективы после выпуска. А еще школа очень гордилась оснащением симуляционного кабинета.

В небольшой комнате, смежной с лекционной аудиторией, можно было найти абсолютно все. Всевозможные учебные плакаты соседствовали с моделями органов, а в стеллажах по стенам хранился самый разный врачебный инвентарь. Большая резиновая рука по имени Оливер занимала почетное место на столе в середине, и по ней текла почти настоящая кровь из спрятанного под столешницей пакета, что до полусмерти пугало первокурсников, впервые попавших в пластмассовую вену. Больница щедро делилась со школой ампулами и шприцами, которые можно было опробовать на модели силиконовых ягодиц, вмонтированной в стену.

Но главной гордостью школы были два тренировочных манекена. Таких действительно нигде не было; точно исполненные до последней детали, они были идеальны для отработки врачебных манипуляций. Мужчину звали Пепито, женщину – Суси.

Никто не мог вспомнить, когда именно они появились и кто впервые дал им эти странные, несовременные имена. Преподаватели, каждый из которых сам учился на чудо-куклах, всегда обращались с манекенами почтительно и ревностно берегли от шаловливых рук начинающих.

Помощь кукол действительно была бесценна, особенно после того, как из симуляционного кабинета практика перемещалась в настоящие палаты. Только здесь студенты понимали, как удобно было, оказывается, тренировать постановку дренажей на неподвижном, истыканном со всех сторон пластмассовом теле мужчины, как просто отрабатывать уколы на силиконовых вставках женщины. Женщина – по кукольным меркам – вообще была красоткой: у нее были длинные ноги, стройные руки, полные губы, выразительные глаза и полный набор отверстий, без близкого знакомства с которыми невозможна ни одна будущая медсестра.

Школьники, приходящие на экскурсию, обычно глумливо хихикали, показывая пальцами на то, что принято скрывать. Но взрослым, даже молодым, отчего-то не хотелось шутить и веселиться, когда они входили в симуляционный кабинет. Стоило взглянуть на кукол внимательнее, и веселый запал пропадал – слишком сильно эти точно выполненные манекены напоминали людей. Не хотелось думать, почему на пластмассовом лице мужчины застыла гримаса страдания, отчего в стеклянных глазах женщины, с которых можно было снять ресницы, чтобы отработать гигиену век, до сих пор проглядывал ужас.

* * *

Их привезли в одной машине, Суси и Пепито, темной зимней ночью, когда Донья Роса, налетевшая, как всегда, внезапно, только-только начинала бушевать в больничном саду.

По правилам перевозка двух пострадавших обязательно производилась на двух скорых, но Суси так кричала, так вцепилась в Пепито, что даже замурованные в строгие инструкции парамедики не набрались духу разделить жертв неожиданной автокатастрофы. «Мы всегда вместе, – объясняла Суси фельдшерам, пока в тесном пространстве машины они доставали непонятные пластмасски и передавали друг другу какие-то ампулы. – Я без него не могу, понимаете? Мы всегда только вдвоем».

Друзья называли их добрыми гномами – Суси и Пепито, неразлучных еще со школы.

Конечно, в чем-то они были баловнями судьбы. Они и сами понимали, что многие вполне небезосновательно им завидуют. Оба из дружных, благополучных семей, оба с хватким, быстрым умом, оба талантливы, добры, красивы. Им повезло с родителями, с друзьями, с возможностями. Им повезло с детством, радужно-веселым, не омраченным ни экономическим кризисом начала века, ни семейными разочарованиями. Повезло с радостной юностью, наполненной открытиями, а не конфликтами. Повезло с уверенной молодостью, ставшей прочным фундаментом для приятной осознанной жизни. И друг с другом им тоже повезло. На праздновании своего пятнадцатилетия Суси впервые согласилась потанцевать с Пепито, и с тех пор они не расставались.

Они были красивой, счастливой парой, эти двое. Стоило им вдвоем появиться в компании, как за столом не стихал веселый смех. Успешно продравшись сквозь университетские годы, оба с удовольствием развивались в выбранной профессии, не удручаясь наступлением понедельников, как многие их товарищи. Пепито был инженером химической промышленности, Суси быстро повысили до начальницы большого отдела крупной финансовой компании. Число их друзей увеличивалось год от года. Университеты, работы, вечерние группы хобби множили и множили записанные номера телефонов, и обоим было приятно, что каждая рабочая неделя у них расписана с утра до самого вечера.

Но все же больше всего Суси и Пепито любили выходные – субботу и воскресенье, а если по случаю какого-нибудь праздника прибавлялся еще и свободный понедельник, то и вовсе замечательно. В выходные они вдвоем, всегда такие активные, с удивительным удовольствием оставались дома. У них была небольшая, но солнечная квартира с просторным балконом, и они увлеченно занимались обустройством этого дома и с радостью ощущали его своим. Годы шли, и они не могли не видеть, что мироздание на редкость дружественно к ним – и сильнее всего наслаждались этим здесь, в своем маленьком мире. Почти с детства они были знакомы и знали друг о друге больше, чем, может быть, даже хотели. Добрые веселые гномы, идеальные образы которых видели окружающие, дома превращались в обычных людей. Кому нужно было знать, что Суси по-мужицки храпит и может потратить на постельное белье всю зарплату или что Пепито рассказывает по кругу одни и те же анекдоты и иногда – о ужас! – сморкается в банное полотенце? В их маленьком домашнем мире существовал собственный кодекс правил, и в круговерти насыщенной жизни чудесным обыкновением было закрывать на два замка входную дверь и понимать, что сегодня наконец-то пятница.

Мартин давно приглашал к себе на новоселье в пригород, но компаниям взрослых найти общий день для встречи всегда непросто – после всех попыток совпасть графиками общий сбор назначили на четверг. Суси с Пепито ехать ужасно не хотелось. Они завели собаку, веселого Оливера, и его приходилось брать с собой, чтобы не оставлять одного. Пришлось отменить бассейн и перенести планы на пятницу, да и встать предстояло ни свет ни заря, чтобы успеть с утра на работу. Но Мартин очень звал, а он был их любимым другом из школы. По опыту Пепито и Суси знали, что без присутствия «добрых гномов» посиделки получатся вовсе не такими веселыми – друзья очень ценили их умение создать безыскусное дружеское веселье из ничего. А им и самим нравилось это ощущение, когда люди улыбались просто оттого, что видели их рядом. Можно вернуться и в ночь, решили они, в четверг дорога всегда свободна. Завтра пятница, и они как раз успеют отдохнуть – да и ехать предстояло не так и далеко, всего пара десятков километров за Окружную дорогу…

Скорая очень быстро добралась до Университетской больницы; не было потеряно ни минуты. Суси в ужасе наблюдала, как в тело Пепито вонзаются десятки игл, как в него вставляют какие-то трубки. Его рука, только что легко управляющая знакомым рулем, безвольно свешивалась с узкой каталки. Казалось, это была единственная часть его тела, в которую не воткнули какой-то страшный медицинский предмет, и, когда становилось невмоготу смотреть на безучастное лицо и на все мешки и провода, вдруг окружившие Пепито, Суси все глядела на эту руку, сосредотачивалась на знакомой фенечке на запястье, на давней зажившей ссадине, на крупных, неровно подстриженных темных ногтях…

«Как это – туда нельзя?!» – восклицала Суси, когда в приемном покое вместо того, чтобы успокаивать и помогать, ей начали только объяснять какие-то страшные вещи и в итоге вообще вздумали разлучить с Пепито. «Не может быть. Должен быть хоть какой-то способ. Я оденусь в стерильный костюм. Я искупаюсь в антисептике. Мы же должны быть вместе, вы не понимаете? Мы с ним всегда только вдвоем».

На исходе была зима, и темные ветви деревьев сердито стучали в окна, пока ее насильно оттаскивали от дверей, за которыми скрывали Пепито. Было безумием, что ее сразу же оттолкнули, увели в сторону и не слушали ее объяснений, а только выспрашивали какие-то глупые подробности. Разве могло быть важно, какого цвета был грузовик, неожиданно выскочивший на встречку на пустой дороге, или сколько времени она сама была без сознания, прежде чем пришла в себя и увидела Пепито, который не отвечал на ее зов. Ей говорили что-то про множественные травмы, про принятые реанимационные меры, уколы и дренажи, про операцию, которую делали сейчас Пепито и на которую ей нельзя. Суси с каждой минутой понимала все меньше слов, что произносили вокруг, и постепенно перестала отвечать. Было важно только то, что Пепито увезли, а ее к нему не пускают; она бросалась искать дверь, за которой он скрылся, и не понимала, почему не помнит, где находится. Порыв ветра склонил дерево почти до земли, и в темном окне неожиданно проглянул силуэт Флоренс Найтингейл; бесстрастная, как все медики, ее статуя стояла во дворе больницы. Суси вспомнила, как многие верили в добрый дух, помогавший в этом месте тем, кто потерял надежду. «Мы должны быть вместе, – взмолилась она, пронзая взглядом небольшую холодную статую. – Пожалуйста. Я сделаю все что угодно. Отдам все что угодно. Но мы с Пепито должны быть вместе. Мы с ним всегда только вдвоем».

Флоренс Найтингейл должна была ее послушать. Не могло быть иначе, не могла закончиться трагично такая мелочь, какое-то непонятное совпадение, неправильное решение, принятое по глупости. Суси бормотала про себя свою мольбу, повторяла почти незнакомое раньше имя. И даже когда усталый медбрат в очках с тяжелой оправой, нахмурившись, показался на пороге комнаты и начал говорить очередные бессмысленные слова; и даже когда ее собственная голова вдруг взорвалась болью, неожиданной, огромной, и она уже не понимала, от чего кричит, от боли или от ужаса, и, ослепленная, в последней попытке сохранить разум хваталась только за мысль, что добрый дух обязательно поможет им, потому что они с Пепито должны быть вместе, они с ним всегда только вдвоем.

* * *

В корпусе школы медсестер всегда требовалось вести себя почтительно. Запрещалось смеяться в голос, петь песни, даже громко разговаривать. Атмосфера была строгой, но семейной. Каждый семестр в классной комнате устраивали чаепитие в честь Флоренс Найтингейл. Студентам-первокурсникам представляли тренировочных манекенов с особой торжественностью. «Это наши помощники, Суси и Пепито», – говорили преподаватели, и каждый до конца учебы по-дружески называл кукол исключительно по именам и старался беречь и не обидеть. Даже куратор по прозвищу профессор Дамблдор, снискавший славу самого сурового преподавателя, без пощады и без улыбки, после каждого занятия демонстративно благодарил своих помощников. «Суси сегодня вела себя хорошо, – говорил он, снимая очки в тяжелой оправе и с неожиданной нежностью проводя рукой по волосам куклы. – Надеюсь, никто из вас не сделал ей больно».

– Надеюсь, тебе никто не сделал больно, – говорил Пепито, с комфортом устраиваясь на покрытой полиэтиленом симуляционной каталке. – Сегодня они дали жару, эти маленькие первокурснички. Я думал, они проделают во мне столько дыр, что можно будет откидывать макароны.

Ночью, когда школа пустела, на здание опускалась тишина. Темные коридоры не тревожил даже охранник, завершающий последний обход задолго до ужина. Никто не видел, как в симуляционном кабинете зажигался свет. Никто не слышал двух веселых голосов.

– Первокурсники еще ничего, – хихикала Суси, привычно разбирая по коробкам ампулы и одноразовые шприцы. Ее раздражал беспорядок, и каждый вечер она с удовольствием прибиралась в их маленьком доме. – Они осторожные, боятся ошибиться. А вот выпускники – это проблема! Эти чувствуют себя умельцами и могут сломать все, что попадется под руку.

– И правда, – соглашался Пепито, поигрывая пластмассой, прикрепленной к его боку. Второй семестр всегда давался ему тяжелее, потому что в расписании появлялась хирургия, и на нем отрабатывали швы и дренажи. Каждую весну кто-нибудь обязательно рвал очередной дренаж, и ему приходилось заклеивать дыру пластырем. Потом они с Суси обязательно отмечали это как очередной шрам, украшающий мужчину. – Что ты все ходишь? Иди отдохни. Тебе сегодня пришлось потрудиться.

Суси с улыбкой убрала на место коробки и открыла шкаф с постельным бельем. На первом курсе медсестры учились стелить постели, и у них с Пепито был неиссякаемый запас чистых простыней и наволочек. Суси нечасто признавалась Пепито, как она на самом деле любила весенний семестр. На втором курсе проходили нормальное акушерство, и каждый четверг Суси приносили младенца, с которым она проводила целый день. Это нравилось ей больше, чем практика принятия родов, которые были осенью – без того, чтобы раз за разом рожать со всеми возможными осложнениями, Суси могла бы обойтись. А вот нормальное акушерство было для нее любимым предметом. Иногда младенца оставляли на ночь в симуляционном кабинете, и праздник длился дольше. Бывало, даже целые выходные, а совсем удачно получалось, когда к ним добавлялся и понедельник. Но и когда они с Пепито оставались вдвоем, Суси тоже было хорошо. В сущности, все их желания сбылись, и она прекрасно понимала, что им не на что жаловаться. Они по-прежнему были баловнями судьбы.

Чистые простыни хрустнули, и Суси уютно устроилась рядом с Пепито. Пластмассовые тела не чувствовали тепла друг друга, но и холодно им тоже больше не было. Пепито начал рассказывать какой-то старый анекдот, и Суси с удовольствием засмеялась, теснее прижимаясь к нему.

За окном сердито стучали ветви деревьев, переплетаясь друг с другом. На исходе была зима, и в ближайшие выходные ожидали приход Доньи Росы. Где-то за пеленой дождя Флоренс Найтингейл безмолвно улыбалась в бушующем бурей саду.

Хорошо, что завтра наконец-то была пятница.