Новость о том, что я, Елисей Ярославский, которого еще недавно вся Москва считала ни на что не годной «пустышкой», в одиночку ушатал тварь из Опасных земель разлетелась по столице со скоростью лесного пожара.

Запись с визора моего шлема была изъята безопасниками практически моментально. Естественно, мой отец, Святослав Васильевич, как глава великого рода и человек, играющий в политические шахматы на уровне гроссмейстера, проконтролировал этот процесс. Правда, прежде он убрал из общего доступа тот самый кусок записи, где Глеб Долгополый, шипел мне в лицо, что Опасные земли всё равно всех нас сожрут.

Отец объяснил это тактикой сдерживания.

— Пусть Долгополые пока что не напрягаются раньше времени, сын, — проговорил отец, поглаживая свою окладистую бороду. — Пусть старый лис Фрол думает, что они находятся в полной неприкосновенности. Что мы не знаем про их грязные делишки, и что нам ничего не ведомо про их заигрывания с Опасными землями. Когда враг считает себя неуязвимым, он совершает ошибки. А когда придет время, мы захлопнем капкан.

Я лишь кивнул. В прошлой жизни мы с Кирюхой тоже предпочитали не пугать оборотней до того момента, пока стволы не окажутся наведены на мишени.

К слову, этот разговор состоялся только через два дня. Двое суток я проспал почти беспробудно. Упражнения выпили из меня столько живицы, что меридианы внутри тела напоминали пересохшие русла рек. Я не помню как просыпался, жрал, спал, снова жрал, как не в себя, и снова отрубался. Матрёшка только и успевала таскать в спальню подносы с пирогами, мясом и наваристыми бульонами, причитая над моим «изможденным» видом, пока рыжий Задира спал у меня в ногах, работая пушистым охранником.

Когда я наконец пришел в себя, отец вызвал к себе. Он поздоровался и задумчиво произнес:

— Весьма странно было видеть на записях твой прыжок с платформы, Елисей.

Я чуть напрягся, но виду не подал:

— Что в нем такого странного? Жить захочешь и не так раскорячишься.

— То, что на такое вряд ли способен человек с рангом Боец, — отрезал Святослав Васильевич. — Эта техника… которая подкинула тебя на два метра вперед и вверх… Это уровень гораздо выше твоего ранга. Откуда ты вообще эту технику взял? Я не помню, чтобы наши инструкторы давали тебе нечто подобное.

— Да как-то само на ум пришло, отец, — я пожал плечами, сделав невинное лицо. — Адреналин, понимаешь? Мышцы сами сжались, меридианы сформировали потоки и выдали тот самый залп. Может, переволновался за Любаву?

Отец хмыкнул. Не поверил, конечно, но допытываться не стал. За то честь ему и хвала, ведь мне не очень хотелось врать.

— В таком случае, тебе лучше всего в ближайшее время пройти аттестационную комиссию, — сказал отец.

— А для чего это нужно сейчас? У меня и так проблем выше крыши.

— Чтобы замахнуться на ранг Дружинник, — терпеливо, как маленькому, объяснил глава рода. — Потому что твоя мощь, скорее всего, уже превзошла Бойца. Огненные Клинки срываются с твоего ножа в гораздо большем объеме, чем может себе позволить рядовой одаренный. И некоторые техники ты выполняешь с такой легкостью, хотя они доступны людям рангом выше. Тебе нужен официальный статус, Елисей. И этот статус откроет для тебя больше дверей, чем для Бойца. Ведь это уважение и почёт.

Я усмехнулся:

— Пускай будет проверка. Что же, мне и самому чертовски интересно узнать пределы своих новых возможностей. Может быть, я вообще уже рангом Витязь стал? Или, чего мелочиться, сразу Богатырем?

Отец искренне рассмеялся:

— Нет, сын. До такого ранга тебе еще пыхтеть и пыхтеть. Богатыри горы двигают, а ты пока только каменные столбы ломаешь.

— Ну, всё в наших руках, отец, — я подмигнул ему. — Всё в наших руках.

* * *

Когда я переступил порог Императорской Академии, эффект был такой, словно в курятник зашел матерый лис. Гул голосов в коридорах стих, а потом взорвался с новой силой. Меня тут же кольцом окружили однокурсники, адепты старших курсов и даже пара преподавателей.

Всех интересовало одно: как мальчик в строгом костюмчике, оказавшийся тварью Высшего порядка, смог проникнуть в здание Империи?

Выяснились жуткие подробности. Оказывается, Чернобай прошел через главные ворота вместе с тремя аристократами. Он подавил их волю, превратил в послушных кукол. А когда двое гвардейцев из элитного оцепления заметили, что пацан подходит под разосланную нами ориентировку, тварь ликвидировала их. Свернул мозги так, что парни даже пикнуть не успели.

С теми тремя бедолагами, что провели его внутрь, работали лучшие психологи Империи. Вроде как смогли вычистить из голов всю черную тоску и наваждение, которое Чернобай поселил в мозгах, и ребята пошли на поправку. Но сам факт того, что монстр гулял по Академии, как у себя дома, заставил многих аристократов пару раз пукнуть.

Я пробился сквозь толпу любопытствующих. И тут, возле расписания, мой взгляд зацепился за знакомую рожу.

Глеб Долгополый!

Маменькин сынок стоял в окружении свиты, делая вид, что изучает стенд. Выглядел он помятым: под глазами залегли тени, а вот аристократическая спесь дала заметную трещину. Видимо, полет в пропасть бесследно не проходит.

Я чуть замедлил шаг, позволил доброй улыбке расползтись по лицу. О, этот момент я не упущу!

— Господин Долгополый! — окликнул я его.

Толпа вокруг нас расступилась, образовала импровизированную арену.

Глеб вздрогнул, обернулся. Его свита напряглась.

— А вы ничего не хотите мне сказать? — я подошел ближе, засунув руки в карманы брюк.

— Что… что я должен вам сказать? — процедил он.

— Ну как же, — я развел руками, обращаясь к толпе. — Мы создавали Командную дуэль с тем условием, что проигравшая сторона могла принести извинения за инцидент на спортивном поле. Командная дуэль завершилась победой команды Ярославского. И поэтому я, как выигравшая сторона, жажду сатисфакции.

Глеб скривился. Было видно, как внутри него идет борьба. Гордыня вопила, требуя послать меня к черту, но правила чести давили на горло. Он хотел что-то сказать, как будто выплюнуть яд, но сдержался. Кругом находились те самые ребята, которые были свидетелями нашего изначального конфликта. Отвертеться не выйдет.

Он опустил глаза и буркнул под нос:

— Приношу свои извинения…

Я приложил ладонь к уху.

— Глеб Фролович, я что-то очень плохо вас слышу! — ну да, я издевался. А чо? Имею право! — На Арене вы орали гораздо громче!

В толпе раздались смешки. Мишка Морозов, стоявший неподалеку, изо всех сил сжимал губы, чтобы они не разъехались в счастливой улыбке. Мизуки, прислонившись к стене, сверкнула глазами, наслаждаясь моментом.

Глеб поднял голову. В его глазах полыхала ненависть.

— Приношу свои извинения! — произнес он громче.

— И всё равно как-то тихо, — я покачал головой. — Ребята, вы слышите, что бормочет наследник Долгополых?

— Ни хрена не слышно! — радостно гаркнул Мишка.

Глеб сжал кулаки.

— Если кто меня не слышит, то может подойти поближе, я ему на самое ушко скажу! — прорычал он.

— Ну это же неправильно, Глебушка, — я покачал указательным пальцем. — Вы должны признать свое поражение и извиниться публично. Таково было условие нашего договора. А ведь аристократы всегда держат слово, если этот аристократ, конечно, считает себя дворянином, а не базарной девкой.

Удар ниже пояса! Глеб побледнел так, что ни кровинки на лице не осталось. На впалых щеках заиграли желваки. Я даже услышал, как трещит по швам эго.

Он набрал в грудь воздуха и громко прорычал:

— Прошу прощения за мою несдержанность, Елисей Святославович!

— Вот! Другое дело! — я хлопнул в ладоши. — Извинения приняты, Глеб Фролович. Можете быть свободны!

Он развернулся на каблуках и, растолкав плечами собравшихся, пошел прочь. Мишка захлопал ему в спину. Остальные ребята поддержали меня одобрительными смешками и свистом. Командная дуэль закончена.

Мы победили по всем фронтам!

Я вытащил из нагрудного кармана телефон, на который всё это время незаметно снимал видео, и отправил ролик Яромиру. Буквально через минуту от брата пришел ответ: смеющийся до слез смайлик и поднятый вверх палец. Знай наших!

Во время большой перемены, когда я пил кофе в буфете, ко мне подошла Варвара Машинская. Подруга Любавы выглядела напряженной. Оглянувшись по сторонам, она сунула мне в руку сложенный бумаги.

Вот те на! Вот как в наш просвещенный век, во времена, когда телефоны и мессенджеры заменяют разговоры тет-а-тет, в ходу еще бумажные записки!

Интрига, ядрёна медь!

Я развернул бумагу и прочитал запись каллиграфическим почерком:

«Елисей Святославович, я безмерно благодарна вам за спасение и хотела бы высказать слова благодарности лично. Жду вас сегодня. Подпись: Шумилова Л.»

Я взглянул на Варвару, которая топталась рядом.

— Любава Прокопьевна сейчас находится дома? — спросил я.

Варвара кивнула.

— Да. Она пока что не посещает занятия. Врачи рекомендовали ей покой после… ментального шока.

— Что же, — я убрал записку во внутренний карман камзола. — Передай Любаве Прокопьевне, что я обязательно загляну к ней после занятий.

Варвара ничего не ответила и, развернувшись, быстро растворилась в толпе студентов.

После занятий Мишка, Мизуки, а также Густомысл с Владой потащили меня в ресторанчик, чтобы как следует отметить победу нашей команды.

— Еля, гуляем на все! — вещал Мишка, размахивая руками. — Я уже заказал столик в «Мясном Инквизиторе»! Стейки, вино, девочки… опс, ну, в смысле, культурная программа!

Я похлопал друга по плечу.

— Ребят, у меня еще есть одно незавершенное дело. Я обязательно загляну к вам в ресторан. Пусть принесут еду, заказывайте всё, что душа пожелает — я оплачу. Но сейчас мне нужно заскочить в одно местечко.

Мишка прищурился:

— Уж не на час ли ты там задержишься, герой-любовник? Или до утра не ждать?

— Я думаю, что быстро управлюсь и скоро к вам присоединюсь, — усмехнулся я.

Выйдя из Академии, я кивнул Гордею. Мой верный начальник гвардии уже ждал меня у внедорожника.

— Куда едем, командир? — спросил Степанцов, заводя двигатель.

— К Шумиловым, Гордей. Давай с ветерком.

Гордей лишь хмыкнул и повел машину по запруженным улицам Москвы.

Вскоре мы остановились возле кованых ворот особняка Шумиловых.

Едва я зашел в дом, как меня тут же взял в оборот дворецкий.

Сам глава рода, Прокопий Львович, выскочил мне навстречу и рассыпался в любезностях.

— Елисей Святославович! Спаситель ты наш! — он тряс мою руку так, словно хотел её оторвать. — Мы у тебя нынче в неоплатном долгу!

— Прокопий Львович, — я мягко высвободил ладонь. — Я очень сильно занят и заскочил буквально на секундочку, чтобы проверить самочувствие вашей дочери.

— Конечно, конечно! — засуетился он. — Но мы обязательно ждем вас на званый ужин! В вашу честь! И никаких оправданий!

— Обязательно приду, — ответил я, лишь бы отвязаться, и шагнул в открытые перед мной двери.

Я зашел в комнату Любавы и замер на пороге.

Девушка стояла у стены и рассматривала картину. И знаете, что самое забавное?

Сама спальня была выдержана в таких строгих тонах, что даже не скажешь, что это спальня молодой аристократки. Больше похоже на суровую берлогу какого-нибудь наемника Ордена. Никаких тебе рюшечек, розовых подушек или плюшевых медведей. Всё чистенько, нигде не валялись носки или кружевные трусики.

А на картине, которую она так внимательно изучала, античный Геракл голыми руками разрывал пасть Немейскому льву. Весьма интересное украшение для спальни юной девы. Многое может сказать о её характере.

Любава обернулась. Одета в простое домашнее платье темного цвета. Русая коса перекинута через плечо. Васильковые глаза смотрят на меня с непонятной смесью эмоций.

— Любава Прокопьевна, вы хотели меня видеть? — спросил я, останавливаясь в паре шагов от нее.

— Да, — её голос чуть дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я хотела вас поблагодарить за спасение своей жизни. Вы… вы единственный увидели, что со мной происходит на той трибуне, и поторопились меня спасти. Если бы не вы…

— Мы снова на «вы»? — я изогнул бровь.

Она отвела взгляд.

— Я думаю, что так будет лучше, — негромко ответила она. — И всё-таки… спасибо вам большое, Елисей Святославович. За вашу помощь. За то, что вы пожертвовали всем, невзирая ни на что, рискнули своей жизнью и репутацией, и спасли меня от этого чудовища.

В этот момент она сделала резкий шаг ко мне. Подалась вперёд.

Её руки вцепились в лацканы моего камзола с такой силой, словно я был спасательным кругом в бушующем океане. От неё пахнуло чем-то невероятно свежим и приятным.

Любава впилась в мои губы. Это был не тот робкий, изучающий поцелуй, что случился у нас в клубе «Мандрагора». Это был поцелуй отчаяния, страсти и какого-то дикого, звериного выплеска адреналина, который копился в ней все эти дни.

Её губы были горячими, требовательными. Она прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал сквозь ткань платья, как бешено колотится её сердце. Длилось это безумие не больше пяти секунд. Я даже толком не успел перестроить свои инстинкты на романтический лад, как она вдруг резко отшатнулась.

Её васильковые глаза расширились, в них полыхнул испуг, смешанный с гневом. И тут же её правая рука взметнулась в воздух.

ХЛЯСЬ!

Звонкая пощёчина обожгла левую щеку. Удар был поставлен на совесть, с оттяжечкой.

Ядрёна медь! Вот тебе и здрасте!

Я замер, провел большим пальцем по горящей коже и изогнул бровь, глядя на девушку.

— Ого, и что это сейчас было? — спросил я. — За спасение жизни у аристократов теперь принято бить по морде? Или это такой новый столичный этикет, о котором мне напрочь позабыли рассказать?

Любава отступила на шаг, обхватив себя руками за плечи, словно ей вдруг стало холодно.

— Я… я не знаю, — её голос дрожал, а на щеках проступил яркий румянец. Снежная Королева дала трещину, обнажила внутри растерянную девчонку. — Это… на меня что-то такое нашло. Я отдала Глебу его подарок. Мне не нужна его брошь. Я не знаю, что это… Нервный срыв?

— Нервный срыв, значит? — я усмехнулся, шагнув к ней. Моя тень упала на её лицо. — Ну что же, благодарность ваша принята, Любава Прокопьевна. Только, знаете ли, я привык отвечать на удары. И на благодарности тоже. Думаю, что впредь…

Я не стал договаривать. Расстояние между нами сократилось, и на этот раз я перехватил инициативу. Мои руки легли на тонкую талию. Я притянул её к себе и накрыл губы поцелуем.

На этот раз поцелуй был долгим. Я не спрашивал разрешения, я брал то, что считал нужным. Я почувствовал, как она на мгновение напряглась, попыталась упереться ладонями мне в грудь, но уже через секунду её сопротивление растаяло. Она выдохнула, её пальцы скользнули по моим плечам, зарылись в волосы на затылке. Вкус её губ был потрясающе-сладкий, с легкой горчинкой. Я прижал её крепче, наслаждаясь контрастом её хрупкости и моей силы.

Но стоило мне только войти во вкус, как сработал внутренний рубильник аристократической гордости.

Она с силой оттолкнула меня.

ХЛЯСЬ!

Вторая пощёчина, теперь уже по правой щеке, прозвучала в тишине комнаты, как выстрел из мелкашки. Это для симметрии, что ли?

Я не выдержал и громко захохотал. Смех безостановочно рвался из груди.

— А сейчас-то за что⁈ — сквозь смех выдавил я, потирая обе горящие щеки. — Я же просто вернул должок!

Любава стояла пунцовая. Её прическа растрепалась, губы припухли. И должен признаться, что она выглядела чертовски привлекательно.

— Я не знаю! — выкрикнула она и совсем по-детски топнула ножкой. — Я вам благодарна, Елисей! Безумно благодарна! Но… но вы невыносимы! И то, что вы себе позволяете… Вместе со мной… Вам нужно уйти! Да, уходите! Спасибо вам! И уходите немедленно!

Она отвернулась к окну, обхватив себя руками, явно пытаясь скрыть дрожь.

Я посмотрел на её точеную спину, на гордый разворот плеч. Понятно. В голове у девочки сейчас ядерный взрыв. Воспитание, статус, страх перед тем, что она едва не перерезала себе горло, и внезапно вспыхнувшие чувства к «пустышке», который оказался машиной для убийств. Пусть остынет.

— Благодарность принята, — я поправил воротник камзола. — Отдыхайте, Любава Прокопьевна. Приводите нервы в порядок.

Я развернулся и направился к выходу из спальни. Уже взявшись за массивную бронзовую ручку двери, я услышал сдавленный голос в спину:

— Какой же вы всё-таки несносный, Елисей Святославович…

Я не стал оборачиваться. Лишь бросил через плечо, широко улыбаясь:

— Какой уж есть, Любава Прокопьевна. Какой уж есть.

Дверь за мной мягко закрылась. Я шел по роскошным коридорам особняка Шумиловых, чувствуя, как пульсирует кровь в щеках. Две пощёчины за пять минут. Рекорд, однако.

Но, черт возьми, настроение взлетело до небес! Эта девчонка с васильковыми глазами стоила того, чтобы иногда получать по физиономии!

На улице меня ждал Гордей. Мой верный воин стоял, прислонившись к крылу внедорожника, и курил, пуская сизый дым в вечернее московское небо. Увидев меня, он прищурился, выбросил окурок и открыл заднюю дверцу.

— Быстро вы, командир, — проговорил Степанцов, садясь за руль. А потом бросил взгляд в зеркало заднего вида и хмыкнул: — Трудные переговоры?

— Невероятно горячая благодарность была, Гордей, — я откинулся на мягкую кожу сиденья и прикрыл глаза. — С женщинами порой несладко. Бьют без предупреждения и стараются попасть по роже, чтобы потом любоваться делами рук своих. Давай в «Мясной Инквизитор». Парни там уже, наверное, половину бара выпили.

Вскоре мы добрались до ресторана.

Нашу компанию я заметил сразу. Они заняли угловой диван. Мишка Морозов что-то вещал, размахивая вилкой с насаженным куском стейка. Рядом сидела Мизуки Сато. Она потягивала зеленый чай, но её глаза сканировали зал с профессионализмом ниндзя. Густя и Влада слушали Морозова.

— О! А вот и наш триумфатор! — заорал Мишка на весь зал, когда я подошел к столу. Несколько молодых аристократов за соседними столиками поморщились, но, узнав меня, тут же отвели взгляды. Моя репутация после Арены и инцидента с Чернобаем работала лучше любого успокоителя. — Еля, садись! Я тебе тут заказал стейк прожарки «блю», с кровью, как ты любишь! И бутылочку «Шато-де-Мрак» из подвалов Императора! Ну, почти почти из подвалов.

Я пожал руки парням, кивнул Мизуки и опустился на мягкий диван. Официант тут же материализовался рядом, поставил передо мной шкворчащий кусок мяса на большом блюде и наполнил бокал рубиновой жидкостью.

— Ну, как прошли твои… незавершенные дела? — Мишка хитро подмигнул. — Судя по цвету твоих щек, дела были весьма жаркими. Кто-то применил магию огня в ближнем бою?

— Можно и так сказать, Мишаня, — я отрезал кусок мяса, отправил в рот. Мммм… Класс! Тает на языке. — Магия высшего порядка. Называется «женская логика». Не контрится никакими щитами.

Мизуки чуть улыбнулась, прикрыла рот ладонью.

— Елисей-сан, вы слиском беспецны, — произнесла она. — Зенсина в гневе опаснее Стеклянной Стрекозы. От Стрекозы есё мозно увернуться, а от зенсины — нет.

— Золотые слова, Мизуки, — я поднял бокал. — Давайте выпьем. За нашу победу. За то, что мы выжили в этой мясорубке. И за то, что утерли нос этому индюку Долгополому.

Мы чокнулись. Звон хрусталя потонул в гуле ресторана. Вино обожгло горло приятным теплом.

— Слушай, Еля, — Мишка отставил бокал и посерьезнел. — А если без шуток. Что дальше? Отец мне звонил. Говорит, Морозовы готовы увеличить поставки компонентов для лаборатории. Золотое зелье показывает феноменальные результаты на испытаниях.

— Передай отцу, что мы готовы расширять производство, — ответил я, понизив голос. — Но нам нужны надежные люди. А ещё мой отец хочет, чтобы я прошел аттестацию на ранг Дружинник.

Мишка присвистнул.

— Дружинник? В твои-то годы? Да это же уровень почти выпускников Академии, а то и офицеров городской стражи!

— Моя сила растет, Миша. И те твари, с которыми мы сталкиваемся, не будут ждать, пока я получу диплом.

— Мой клан Сато тозе полуцает тревозые вести, Елисей-сан. На востоцных границах Империи уцастились Прорывы. Твари прут из Опасных земель, словно их кто-то гонит. Или кто-то зовет.

— Вот поэтому мне и нужен ранг Дружинник, — я обвел взглядом свою команду. Своих людей. — Ранг даст мне право официально формировать личную гвардию и придавать ей юридический статус. Уже не наёмники, а слуги боярского сына ранга Дружинник.

— Мы с тобой, Еля, — Мишка серьезно кивнул, и его кулак покрылся легкой изморозью. — Лед и пламя, помнишь? Раскатаем кого угодно.

— Хай, Елисей-сан, — Мизуки склонила голову. — Мой клинок в васем распорязении.

Я улыбнулся. В прошлой жизни у меня был только Кирюха. Один верный брат по оружию, с которым мы спина к спине вырезали нечисть. Теперь у меня была целая команда. Одаренные, молодые и верные. С такими можно и в Опасные земли прогуляться. А что? Можно и попытать счастья в тех местах! Поискать ту самую «матушку»…

Мы посидели в ресторане еще несколько часов. Ели, пили, обсуждали испытание, вспоминали смешные моменты с дуэли (особенно как Долгополый летел вниз). Я чувствовал, как напряжение последних дней отпускает меня.

Когда мы вышли на улицу, ночная Москва встретила прохладным ветром. Попрощавшись с ребятами, я сел в машину к Гордею.

— Домой, командир? — спросил он.

— Да, Гордей. Давай на базу.

* * *

Небо кровоточило багровыми язвами, плескало тусклый свет на выжженную землю. Из черного базальта торчали искореженные остовы, напоминающие скрюченные в агонии пальцы гигантов.

В центре огромного амфитеатра на троне из человеческих костей сидела Женщина.

Она выглядела как человек. Высокая, статная, с волосами цвета снега, ниспадающими до земли. Шикарную фигуру облегало платье, сотканное из чего-то невесомого, напоминающего замерзший туман. Её лицо можно назвать невероятно красивым, если бы не равнодушие, застывшее в черных глазах.

Она держала в изящных руках предмет, который казался здесь чужеродным артефактом. Современный человеческий планшет. Экран светился, освещая её лицо мертвенно-белым светом.

На экране шла трансляция человеческих новостей. Диктор, захлебываясь от сенсационности, рассказывал о беспрецедентном случае в Императорской Академии:

«…тело существа, классифицированного как тварь Высшего порядка, было обнаружено в подземном тире. Существо маскировалось под десятилетнего ребенка. Благодаря героическим действиям наследника рода Ярославских, Елисея Святославовича, угроза была ликвидирована…»

На экране появилась фотография. Чернобай. Её сын. Мальчик в черном костюмчике, с серьезным лицом.

Женщина смотрела на фотографию.

Её сын был инструментом. Инструментом дорогим, способным заражать умы и плодить Хладовеев в сердце вражеской столицы. Он должен был подготовить почву для Великого Прорыва. Он должен был сломать этого выскочку Ярославского и уничтожить его род.

Но мальчик оказался бракованным инструментом. Он проиграл. Он позволил человечишке вскрыть свой разум, показал свою слабость и позвонил ей, моля о помощи. Такого позора она стерпеть не могла.

Опасные земли не прощают слабости. Слабость это всегда смерть. Она приказала ему умереть, и он подчинился. Это было единственное правильное решение, которое он принял за последнее время.

«…Елисей Ярославский, которого многие считали темной лошадкой, продемонстрировал невероятную…» — продолжал вещать диктор.

Женщина сжала пальцы.

Стекло планшета хрустнуло. Металл корпуса смялся, как фольга. Внутри что-то зашипело, литиевая батарея выпустила едкий дым, но Женщина даже не поморщилась.

Она разжала пальцы, и дымящиеся остатки планшета упали на черный базальт у подножия её трона.

Она подняла взгляд.

Перед ней, в полумраке амфитеатра, стояли сотни фигур. Огромные Хладовеи, пульсирующие синим светом. Курганные Мертвяки, скрежещущие костями. Ледяные Гончие, чьи пасти роняли на камни замерзающую слюну. Целая армия, ожидающая приказа.

Но Женщина смотрела не на них. Она смотрела на фигуру, стоящую у подножия трона.

Женщина наклонилась вперед. Её голос разнесся над безмолвной армией.

— Мой сын оказался слаб, — произнесла она. — Он забыл, что значит быть истинным хищником. Он решил поиграть с едой, и еда откусила ему голову. Этот мальчишка, Елисей Ярославский… он стал проблемой. Вместе с его родом.

Она указала длинным пальцем на фигуру в капюшоне.

— Ты пойдешь туда и найдешь этого Елисея. И ты принесешь мне его сердце. Не играй с ним. Не разговаривай с ним. Разорви его на куски. Ты понял меня? За провал ты позавидуешь участи Чернобая. Ты будешь следующим, кто испытает мой гнев. Готовься!

Фигура у трона опустилась на одно колено. Когти с лязгом царапнули черный камень