Я неожиданно увидел перед собой огромную, но невероятно красивую женщину.

Да как-то всё вообще резко поменялось вокруг. То есть я был в пропахшем порохом и кровью кабинете, видел дрожащую на кожаном диване Матрёшку, держал на мушке дверной проем… А в следующее мгновение меня перемололо в невидимой мясорубке пространства и времени и выплюнуло совершенно в другом месте.

Я моргнул раз, другой. Зрение сфокусировалось. Я видел эту красивую женщину сквозь какие-то деревянные прутья решётки. Мозг старого ведаря, заработал на предельных оборотах, анализируя обстановку. Запахи. Вместо запаха пороха ноздрей коснулся нежный аромат лаванды, теплого молока и дорогого парфюма. Звуки. Вместо грохота автоматных очередей и взрывов гранат ИСБ раздавалось тиканье часов и мягкий шелест ткани.

Да где это я? Почему за решёткой?

Только спустя пару мгновений до меня дошло. Это вовсе не прутья какой-то тюремной камеры.

Я находился в детской кроватке!

Ничего себе! Вот это сюрприз! Твою ж налево, это что за ментальные фокусы⁈

Красивая женщина с тёплой улыбкой протянула ко мне руки. Она обхватила меня поперек туловища и легко подняла в воздух.

Ого, вот это силища! — пронеслась первая мысль. Да чтобы меня, мужика под сто килограммов боевых мышц, вот так пушинкой поднять? А потом я посмотрел вниз.

Мать моя женщина… И почему я такой… крошечный?

Я скосил глаза, насколько позволяла физиология. Охренеть, да я ведь мелкий! И всё моё тело туго, как гусеница в коконе, замотано в кружевные пелёнки. Я попытался дернуться, применить хотя бы простейший силовой выход из захвата, но тело не слушалось. Мышц как будто бы и не было. Координации тоже ноль. Я не мог пошевелить ни руками, ни ногами.

И тут меня накрыло осознанием, от которого по спине (маленькой спинке) пробежали мурашки. Это память. Глубинная, запечатанная на подкорке память Елисея Ярославского. Того, чье тело я сейчас занимал.

А может всё-таки морок? Ну-ка, дай-ка я рявкну!

Из моего рта, повинуясь воле семидесятилетнего охотника на нечисть, должен был исторгнуться суровый бас: «Гражданка, бросьте хулиганить и немедленно положите меня на место! Иначе я за себя не ручаюсь!»

Я продумал эту фразу. Я четко сформулировал её в мозгу. И послал сигнал голосовым связкам.

Но из моего беззубого рта вырвался только требовательный младенческий вопль:

— А-а-а-а-а!

Да что за дела⁈

Мой взгляд сфокусировался на её лице. Иссиня-черные волосы, уложенные в сложную прическу. Глаза пронзительно-синие, глубокие, как горные озера. Точно такие же глаза я видел в зеркале каждое утро, когда брился.

Да это же матушка! То есть, мать Елисея Святославовича. Бывшая жена моего сурового отца, которая, как мне рассказывали, умерла при моем рождении. Даромила Ярославская.

И почему же я увидел её именно сейчас? Неужели эта тварь Черонбайская ковыряется в моих мозгах?

— Елисейка… Елисейка, мой маленький, — ласково проговорила она, прижимая меня к своей груди.

Мне понравился звук её голоса. Он прозвучал, как звонкий ручеёк, пробивающийся сквозь апрельский снег. В нем было столько неподдельной любви, что у меня внутри что-то предательски дрогнуло. Я не знал материнской ласки в своей прошлой жизни. А этот пацан, Елисей, лишился её в самом начале пути. Да-а-а, в этом мы с ним схожи…

Ну что же мне сказать ей в ответ? Я снова сделал над собой титаническое усилие, пытаясь подчинить неразвитый речевой аппарат: «Госпожа матушка, не будете ли вы столь любезны положить меня на место, а не то… Опс, оконфузился. Прошу пардону»

Вместо слов я снова выдал возмущенную сирену:

— А-а-а-а-а!

Да уж, членораздельная речь в этом теле явно изначально не заложена в базовую комплектацию. Я соображал, я пытался контролировать диафрагму, но выходил только истошный крик.

— Елисеюшка, ну не стоит так кричать, мой хороший, — улыбнулась Даромила, покачивая меня на руках. — Сейчас я поменяю тебе пелёночку и положу обратно. Ты же у меня самый лучший, самый сильный мальчик на свете…

Живица! Я попытался дотянуться до своего внутреннего резерва, до того самого огненного источника, который не раз спасал мне жизнь. Она блистала искоркой, но мои меридианы были еще спящими.

Я, конечно, попытался покраснеть от стыда, осознав, что обделался (ну, точнее, обделался мелкий Елисей, но ощущал-то это сейчас я!), а потом решил — да и хрен с ним. Подумаешь! Для младенца это нормальный рабочий процесс.

Пока Даромила, ловко орудуя руками, меняла мне пелёнки на пеленальном столике, дверь детской бесшумно отворилась.

В комнату вошла молодая женщина лет двадцати пяти. Высокая, статная, с идеальной осанкой. На ней было дорогое, расшитое золотом платье, а на шее сверкало колье с рубинами размером с перепелиное яйцо.

Она улыбнулась. Но, как ведарь, я сразу заметил фальшь. Улыбка не коснулась её глаз. Глаза были холодными, как у акулы перед броском.

И она была мне знакома! Сейчас я напрягусь и вспомню — кто это такая!

— Госпожа Ярославская, — пропела вошедшая елейным голоском. — Неужели наш маленький Елисей изволил подать голос? Аж в коридоре слышно.

Моя матушка обернулась, придерживая меня одной рукой.

— Да, княгиня. Вот он у нас какой крикун, — с гордостью ответила Даромила. — Скорее всего, будет повелевать армиями, когда вырастет. Голос у него командирский, весь в отца.

Княгиня? Так это княгиня? Долгополая? Ну, в принципе, похожа, чего уж говорить. Только помоложе и посимпатичнее той, какую знал я.

Мама отвернулась обратно ко мне, чтобы застегнуть крошечные пуговицы на распашонке, и не увидела того, что творилось позади.

А за её спиной лицо «княгини» исказилось уродливой гримасой. На долю секунды маска светской львицы слетела, обнажив иную суть. Женщина сунула руку в складки своего платья и неуловимым движением достала крошечный флакон.

Она шагнула к небольшому столику, где стоял хрустальный кувшин с водой и наполовину недопитый бокал. Тот самый бокал, из которого Даромила пила, пока не начала возиться со мной.

Две капли прозрачной, как слеза, жидкости беззвучно упали в воду.

Я всё это видел! Я, мать вашу, всё это видел своими младенческими глазами! Но как я мог сказать⁈ Как я мог предупредить её о том, что эта стерва только что подсыпала ей яд⁈

Мне оставалось только бешено вращать глазами, сучить маленькими ножками и пытаться выдать хоть какой-то осмысленный звук. Ну, стоит ещё раз попытаться предупредить мамашу.

— А-а-а-а-а! — заорал я так, что чуть не сорвал связки.

Я пытался вытянуть ручку, указать на столик, но Даромила лишь перехватила мой кулачок. Поцеловала в пальчики.

— Ой, княгиня, — произнесла моя мать, беря меня на руки и поворачиваясь к гостье. — Какой у вас красивый, необычный цвет ногтей.

Я скосил взгляд на руки отравительницы. Длинные, чуть заостренные ногти поблёскивали белым цветом с сероватым оттенком.

— Да, — ответила княгиня, взмахнув кистью. — Перламутровый. Мне он тоже очень понравился. Захотелось, понимаете ли, сменить палитру. Все эти красные, бордовые тона так приелись… А тут перламутрово-белый, под цвет первого снега. Мне он очень приглянулся. Возможно, даже сделаю его одним из своих визитных карточек. А может быть, и передумаю. Женщины так непостоянны в своих вкусах, не правда ли, Даромила?

Пока она несла эту светскую чушь, зубоскаля и сверкая фальшивой улыбкой, мама подошла к столику.

«Нет! Стой! Не смей!» — орал я, пытаясь вырваться.

Даромила подняла бокал. Дать бы по нему пенделя, да не достаёт ножка!

— Утомилась я что-то сегодня, — вздохнула мама. — Мальчик растет не по дням, а по часам. Вес набирает мой богатырь.

Она поднесла хрусталь к губам и сделала глоток.

Я замер. Внутри всё оборвалось. Я знал, что произойдет дальше. Я видел сотни отравлений в своей прошлой жизни.

— Ну что же ты, Елисейка, всё кричишь и кричишь? — спросила Даромила, морщась. Она поставила бокал на место и потерла висок. — Давай-ка я положу тебя обратно в кроватку. Поспи, мой ангел.

Она шагнула к кроватке. Я почувствовал, как её руки, держащие меня, мелко задрожали. Хватка начала ослабевать.

Когда она перегнулась через деревянный бортик, чтобы положить меня на матрас, руки окончательно отказали. Последние пять или шесть сантиметров я пролетел, выпав из её ослабевших пальцев. Упал на мягкое, но сам факт падения меня ни фига не порадовал!

Даромила пошатнулась. Её лицо побледнело, приобретя восковой оттенок. Она ухватилась за деревянный перевес кроватки, пытаясь удержаться на ногах. Дыхание стало хриплым, прерывистым.

— Ой… — выдохнула она, и в её голосе зазвучал первобытный страх. — Что-то я… ослабела. Что-то со мной не так… Княгиня… позовите лекаря…

Княгиня не сдвинулась с места. Она стояла в двух шагах и наблюдала, как жизнь покидает тело жены главы рода Ярославских.

— Ну да. Это всего лишь яд, моя дорогая, — не скрывая усмешки, произнесла гостья. — Очень дорогой, очень качественный яд. А знаете, почему он дорогой? Он не оставляет следов. Лекари скажут, что твое сердце просто не выдержало послеродовых осложнений. Тромб, или закупорка. Это уже неважно.

Даромила сползала по прутьям кроватки. Её синие глаза расширились от ужаса. Яд всё активнее действовал, останавливая сердце.

— За что? — прошептала она одними губами. — За… что?

Княгиня подошла ближе, присела на корточки рядом с умирающей.

— Ничего личного, Даромила. Просто твой муж, Святослав, слишком много возомнил о себе. Решил, что Ярославские могут диктовать условия Долгополым при строительстве. Поэтому так получилось. А вообще, ты мне была даже симпатична. Тихая, домашняя, глупая клуша. Мне даже жаль тебя… Отчасти.

Мама с трудом повернула голову. Её угасающий взгляд встретился с моим.

— Елисей… — прохрипела она.

Её рука скользнула по решётке, пытаясь дотянуться до меня, но сил не хватило. Пальцы разжались, и рука безвольно упала на ковер. Даромила замерла. Её пронзительно-синие глаза остались открытыми, глядя немигающим взором.

Она была мертва.

Ядрёна медь! Сука! Тварь!

Я выдал такую трехэтажную конструкцию мата, от которой покраснел бы портовый грузчик. Я рвался из этого крошечного тела, желая только одного — вцепиться этой напыщенной твари в кадык и вырвать его с корнем!

Но из горла младенца вырвался лишь очередной жалобный писк.

Княгиня поднялась. Оправила несуществующие складки на платье. Затем её холодный взгляд переместился на меня. Усмехнулась. Она подошла к кроватке и нависла надо мной. В её глазах не было ни капли жалости к осиротевшему ребенку. Сомневаюсь, что она вообще слышала про такую эмоцию.

Она снова достала из складок платья флакончик. На этот раз другой. Внутри плескалась чёрная жидкость, от вида которой у меня похолодело внутри. Тёмная магия? Яд?

— А теперь ты, маленький ублюдок, — прошипела она.

Женщина грубо схватила меня за подбородок, сдавила щеки так, что рот рефлекторно открылся. Я попытался отвернуться, зажмурился, сучил ногами, но что я мог сделать против взрослой, сильной женщины находясь в теле слабого ребенка?

Она капнула мне в рот несколько капель этой черной дряни.

Горечь полыни обожгла язык и горло. Жидкость скользнула внутрь, и я почувствовал, как внутри крошечного организма словно захлопнулись стальные двери. Моя искорка основы погрузилась в ледяной янтарь. В меридианы больше не поступали тонкие струйки живицы!

Княгиня запечатала мой дар? Так вот почему Елисей рос «пустышкой»! Вот почему все вокруг считали его непробившимся, пока я не оказался на грани смерти и не пробил эту печать!

— Это запрет на твой дар, Елисей, — прошептала княгиня, глядя, как я давлюсь и кашляю. — Пей. Пей до дна. Ты никогда не сможешь овладеть своей магией. Никогда не станешь таким, как твой отец или твой старший брат. Ты будешь позором рода Ярославских! Пустышкой! И так будет всегда!

Она отпустила мое лицо и вытерла пальцы о кружевной платок.

Я закашлялся. В груди пекло так, словно туда засунули раскаленный уголь. Зрение начало меркнуть. Улыбка этой суки растворялась в черном тумане.

Вдох!

Судорожный вдох, словно я вынырнул из ледяной воды.

Обстановка вокруг снова поменялась. Запах лаванды исчез, уступив место медному запаху крови и пороховой гари. Мягкая кроватка пропала. Под моими ногами был жесткий линолеум кабинета на базе «МосГорСтроя».

Я стоял на одном колене, сжимая в руках трофейный автомат. Рядом валялся труп стрелка, которого я только что изрешетил сквозь дверь. В углу на кожаном диване, сжавшись в комочек и натянув на коленки порванную ночнушку, дрожала Матрёшка.

А моё запястье, сжимала чья-то небольшая ладонь.

Я поднял голову.

Передо мной стоял знакомый мальчик. На вид лет десять. В аккуратном костюмчике, с бледным, как мел, лицом. И с глазами, сплошняком залитыми чернотой.

— Ну вот я и узнал твой главный секрет, Елисей Святославович, — произнес мальчишка.

Он ухмыльнулся, обнажив ряд слишком острых, белоснежных зубов.

— Да ты, оказывается, такое не от природы, — протянул Чернобай, не отпуская моей руки. — На тебе запрет. Печать. Ты искусственно созданная аномалия. А я-то думал, что ты герой, ты настоящий, а ты… А ты просто… дурак, который чудом выжил.

Он смотрел на меня с торжеством победителя, ожидая, что я сейчас сломаюсь. Что я начну рыдать, осознав глубину своей детской травмы, увидев смерть матери. Он думал, что сковырнул корку моей самой болезненной раны.

Ну да, испугал ежика голой…

Я в ответ рассмеялся:

— Это ты дурак! А вот я — д'Артаньян! Ё-маё!

И как же приятно было проговорить, а не проорать детским плачем!

Улыбка сползла с лица Чернобая. В его черных глазах мелькнуло непонимание.

Он нахмурился и командным тоном произнес:

— А теперь загибайся от боли! Загибайся от тоски! Ведь матушка тебя бросила! Твою матушку отравили на твоих глазах, а ты ничего не смог сделать! Ты вовсе не одаренный! Ты слабак! И к тому же еще и проклятый! Твоя жизнь — полное ничтожество! Твой старший брат, Яромир, станет наследником рода, а ты так и будешь прозябать на своей базе, как цепной пес, без шансов выбраться наверх! Никто из твоих нынешних друзей не подаст тебе руки в будущем! Ты всего лишь ошибка!

Он говорил это так убедительно, что я в самом деле ощутил укол. Где-то глубоко внутри шевельнулась обида, ревность к брату, чувство собственной неполноценности, жгучая боль потери.

Но я тут же отсёк эти мысли. Как хирург отсекает скальпелем гниющую плоть.

Эти хреновые мысли были мыслями Елисея.

Но я-то не Елисей! Я ведарь. Прожженный мужик, который хоронил боевых товарищей, вырывал кадыки оборотням голыми руками и прошел через такое дерьмо, которое этому мелкому демону даже в его кошмарах не снилось.

Детские травмы? Комплексы неполноценности? Серьёзно?

Да на меня нужно таких Чернобаев с десяток, чтобы хотя бы покакать захотелось!

Поэтому, когда Чернобай попытался усилить ментальный нажим, я перехватил инициативу. Резко крутанул кистью, сбрасывая ледяной захват, и сам вцепился в тонкое запястье мертвой хваткой. Живица пронеслась по меридианам и сконцентрировалась в ладони.

Кожа под моими пальцами зашипела. Запахло горелой плотью.

— Что-то твоё колдунство стало слабеть, чувачок, — с усмешкой произнес я, глядя, как лицо мальчика искажается от боли.

Чернобай испуганно дернулся. Он попытался вырвать руку, но куда там! Он взглянул на меня, его черные глаза расширились от шока. Чо, ментальная атака не сработала? Жертва оказалась хищником? Не ждал такого поворота, сосунок?

— Ты думал, что заманил меня в ловушку? Но на самом деле это ты в неё попал, — процедил я.

Поняв, что психология провалилась, мелкий ублюдок перешел на истерику.

— Да ты что⁈ — провизжал он, извиваясь. — Твоя мать умерла! Сдохла, как последняя тварь! И ты скоро тоже сдохнешь! Ты должен убить себя! Ты никто! Самое банальное ничтожество!

Я лишь крепче сжал его руку, и подпустил еще больше жара.

— Да и похрен, — спокойно ответил я. — Я знаю, кто я есть. И знаю, что со мной будет. А еще я точно знаю, что сейчас я грохну тебя, мелкий ты кусок дерьма. И мне за это ничего не будет.

— Да! Грохните его, Елисей Святославович! — раздался звонкий голос из угла.

Я скосил глаза. Матрёшка? Девчонка перестала плакать. Она сидела на диване, сжимая кулачки, и смотрела на Чернобая с такой ненавистью, что такому порыву позавидовал бы любой инквизитор.

— А то он вас такими плохими словами называл! — добавила она, шмыгнув носом.

— Кем? — усмехнулся я, не отпуская брыкающегося демона. — Земляным червяком? Или желтой лягушкой?

— Ой, я даже не буду повторять за ним эти грязные слова! А то потом придётся рот с мылом мыть! — фыркнула Матрёшка, поправляя рваную ночнушку.

Чернобай переводил взгляд с меня на девчонку. Его план рушился на глазах. Аристократ не сошел с ума от горя, а прислуга не трепещет от ужаса. Он вырвал-таки запястье из моей руки и отскочил на метр назад.

— Да? — прошипел Чернобай. Он ухмыльнулся. — Если ты не хочешь умирать сам, Ярославский, тогда сдохнет она.

Его свободная рука дернулась, и сгусток чёрной энергии метнулся через комнату, ударив Матрёшку в грудь.

— Твоя семья умерла при странных обстоятельствах, девочка! — быстро проговорил Чернобай. — А знаешь кто их убил? Их убили по приказу Ярославских! Они пустили твоих родителей в расход, как мусор! И поэтому ты тоже должна умереть! Твоя жизнь ничтожна! Убей себя, и ты воссоединишься с ними!

Матрёшка задрожала. Её лицо потеряло все краски. Губы задергались в беззвучном рыдании, а на глазах снова выступили крупные слезы. Взгляд стал стеклянным, расфокусированным.

Ядрёна медь! Так вот как эта тварь влияет на людей! Он ищет в них самые глубинные страхи, самые страшные травмы, а потом гипертрофирует их, вызывает ненависть к себе и заставляет совершать самоубийство! Какая же всё-таки это гнида!

— Матрёшка! Не слушай его! Всё не так! — крикнул я и прыгнул к Чернобаю.

Этот мерзавец тенью ускользнул из-под моих рук. Я должен был схватить его, но поймал лишь воздух.

— Да… я должна умереть… — прошептала Матрёшка. — Должна…

Она прыгнула вперед. Упала на колени рядом с трупом стрелка, которого я убил, и ухватилась за ствол брошенного автомата.

Всё произошло в доли секунды. Она рванула оружие на себя, перевернула его и сунула ствол АК-47 себе в рот! Палец лег на спусковой крючок.

— НЕТ! — рявкнул я.

Рывок! Скольжение! Я вложил всю доступную живицу в ноги, преодолевая разделяющие нас три метра быстрее, чем Матрёшка успела дожать тугой спуск.

Моя рука ударила по стволу.

БАХ!

Оглушительный выстрел в замкнутом пространстве ударил по барабанным перепонкам. Пуля вырвала дыру в потолке, осыпав нас кусками штукатурки.

Девчонка оказалась неожиданно сильной — магия Опасных земель превратили её мышцы в стальные канаты. Но всё же я выбил оружие из её рук, отбросил его в сторону.

— Пустите меня! Я должна умереть! — визжала Матрёшка, вырываясь из моего захвата, царапая лицо и руки. — Пустите!

Пока я боролся с обезумевшей от наваждения девчонкой, прижимая её к полу, мимо меня прошмыгнула тень.

Чернобай, поняв, что фокус не удался, решил ретироваться. С диким хохотом он бросился к окну.

— Если ты не умрешь сейчас, значит, я убью всех твоих близких! — кричал он на бегу. — И ты должен сдохнуть с этой мыслью, Ярославский!

С этими словами мальчишка рыбкой сиганул прямо в закрытое окно.

Раздался звон. Осколки стекла посыпались на пол, а твари уже и след простыл. Я успел заметить лишь, как его тело в полете изогнулось под неестественным углом. После этого он рванул в сторону, пауком скользнув по стене.

У меня было два выхода. Либо броситься за ним, выпрыгнуть со второго этажа и попытаться догнать эту сверхъестественную пакость, либо остаться и успокоить сопротивляющуюся, воющую Матрёшку, которая всё еще пыталась найти способ убить себя.

Выбор был очевиден. С Чернобаем мы ещё по любому встретимся, а вот Матрёшка…

Я навалился на неё всем весом, перехватил руки.

— Тихо! Тихо, дурёха! Это морок! Это не твои мысли! — рычал я, стараясь справиться с девчонкой.

Ух, какая же она сильная! Съездила мне по скуле так, что голова загудела!

— Елисей! Ты там⁈ — раздался бас отца из коридора.

— Да, отец, я здесь! У тебя амулет Ласковатого с собой? — крикнул я в ответ.

— Ну да, — отец появился в дверном проёме и уставился на нас с Матрёшкой.

— Дай его! Быстрее!

Отец вытащил из внутреннего кармана звездочку с рубином, бросил в мою сторону. Я перехватил его, прижал плоской частью к щеке Матрёшки.

— А-а-а-а! — взывала она и задёргалась, как будто я приложил не прохладную серебряную безделушку, а раскалённый уголёк.

И через секунду напряжение в её теле начало спадать. Демоническая сила покидала девчонку. Матрёшка обмякла, её глаза прояснились, и она разразилась уже нормальными, человеческими рыданиями, уткнувшись мне в грудь.

— Б-боярич… Елисей Святославович… — всхлипывала она, цепляясь за мою куртку. — Мне такое привиделось… Такое страшное…

— Всё закончилось, Матрёшка. Всё хорошо. Ты жива. Я рядом, — я гладил её по растрепанным волосам, чувствуя, как у самого бешено колотится сердце.

Я усадил плачущую девчонку обратно на диван, сел рядом, обняв за плечи.

Снаружи, на территории базы, звуки боя начали стихать. Одиночные выстрелы сменялись криками команд. ИСБ и гвардия Ярославских заканчивали зачистку. «Ночные Хищники» были уничтожены или взяты в плен.

Отец окинул взглядом разгромленный кабинет. Труп наемника. Выбитое окно. Дрожащую прислугу. И меня, перепачканного кровью, с автоматом в руках.

— Докладывай, — коротко бросил он.

— Заложница спасена. Потерь с нашей стороны в этом помещении нет, — я скрипнул зубами, вспоминая ускользнувшую тень. — Но, чёрт возьми… Чернобаю снова удалось смыться.

Отец чуть прищурился при упоминании этого имени.

— Чернобай был здесь лично? — его голос стал на октаву ниже.

— Да. И он пытался залезть мне в голову, отец, — посмотрел Святославу Васильевичу в глаза. Я не собирался скрывать от него то, что увидел. Время тайн прошло. — И, знаешь… в своих мороках он показал мне матушку. И женщину, которая её отравила. Женщину с перламутровыми ногтями.

Желваки на его скулах заходили ходуном, а воздух в кабинете нагрелся градусов на десять.

— Мы поговорим об этом дома, Елисей, — отрезал Святослав Васильевич.