Мой вопрос повис над столом, как топор над плахой.

Батя неторопливо домыл руки, закрыл кран и потянулся за полотенцем. Спина его оставалась спокойной и широкой, только лопатки чуть шевельнулись, как у зверя, услышавшего знакомый шорох.

— Реальную причину, значит, — протянул он, вытирая пальцы. — Подрос, щенок. Раньше бы поверил.

— Раньше я и в клубнику Мелкой верил, в детстве. Пока не увидел, чем она её удобряет.

— Эй! — возмутилась сестра. — Отличное было удобрение! Натуральное!

— Оно кричало, Диана.

— Оно пело!

Батя повесил полотенце, вернулся к столу и сел. Не спеша, обстоятельно, как человек, решивший, что раз разговор пошёл серьёзный, вести его надо сидя и со вкусом.

Я остался стоять. Мелкая тоже, всё ещё сжимая вилку с остывшим пельменем, как боевое знамя.

— Пап, — она предприняла последнюю попытку. — Ну какие сборы? У меня спа-салон с Соней на низком старте! Совместный бизнес будем мутить! У меня Игорёк, его в горшок не пересадишь, он горшки ест! Мы только ремонт закончили… ну, начали… ну, планировали начать!

— Сядь, дочь.

— Не сяду!

— Сядь.

Мелкая села. Против этого голоса не работали ни истерики, ни хвост, ни щенячьи глаза. Проверено поколениями.

А Батя посмотрел на меня. Долго, изучающе, и в лавовых глазах его плескалось нечто, подозрительно похожее на гордость.

— Хватит заливать про конец каникул, старик, — ровно сказал я. — Наследники, первый вдох, родное измерение… красиво. Но насквозь фальшиво. Ты никогда не спешишь. Время для тебя как погода, оно просто есть. А тут вдруг три дня, чемоданы, дедлайны. Так что давай без сказок. От кого мы бежим?

Тишина стояла такая, что было слышно, как Чатик на камине нервно перекатывает в себе недоеденный пельмень.

Батя усмехнулся.

Давящее божественное присутствие, которое он держал наготове для спорщиков, растворилось без следа. Вместо него за столом снова сидел уставший мужик, у которого умный сын и которому от этого одновременно приятно и хлопотно.

— Ладно, — сказал он. — По-взрослому так по-взрослому.

Рука его нырнула в карман плаща, висевшего на спинке стула. И на скатерть, между миской с пельменями и сметанницей, опустился контейнер.

Тот самый. Технологический цилиндр Охотников, весь в шрамах и пломбах. Внутри, за мерцающим полем, билась и металась серая дымка. При виде Бати она сжалась в дальнем углу колбы и тоненько, панически запищала.

— Неужели вы, щенки, — Батя обвёл взглядом стол, — на полном серьёзе решили, что ваших силёнок хватило загнать в банку настоящую Хозяйку Вечной Галереи?

Никто не ответил. Мелкая перестала жевать. Анжелика и Водяра переглянулись. Даже Ксения оторвалась от своих записей, и Перо из мёртвых звёзд замерло над бумагой.

— Мы её одолели, — осторожно сказал я. — Всей кучей, с подачи Арбитра, но одолели. Вот она, в банке. Пищит.

— Пищит, — согласился Батя и постучал ногтем по стеклу.

Дымка внутри забилась в истерике.

— То, что сидит в этой клетке, не Алайя. Это огрызок. Ничтожная часть её сил, слепок, тень. Аватар. Она обожает такие пустышки. Лепит их десятками и рассылает по мирам делать грязную работу, пока сама сидит в своей Галерее и пьёт нектар из черепов несогласных.

Он повернул контейнер, разглядывая содержимое с брезгливым интересом энтомолога.

— Вы не победили богиню, детишки. Вы сломали её радиоуправляемую машинку.

В дальнем конце стола лязгнуло.

Я повернул голову. Три Охотника медленно переглянулись, и красные визоры их встретились. Впервые за всё время я увидел, как идеальная синхронность отряда даёт сбой: Веста первой нарушила строй, подавшись вперёд.

— Уточнение, — голос её звучал непривычно глухо. — Заказчица, которая перекроила нас… которая вплавила броню в наши тела… была аватаром?

— Огрызком, — подтвердил Батя. — Доля процента от оригинала. Может, процент, если она не поскупилась.

Тишина в углу Охотников приобрела особое качество. Так молчат профессионалы, внезапно узнавшие, что всю жизнь работали на филиал, даже не подозревая о существовании головного офиса.

— Мы прошли четырнадцать миров, — медленно произнёс Кросс. — Ликвидировали двадцать шесть высших сущностей. По контракту с… долей процента.

— Добро пожаловать в реальный масштаб, — Батя пожал плечами. — Больно только первые лет сто.

Монолит не сказал ничего. Он просто очень аккуратно, очень медленно положил на стол недоеденный пельмень, словно потерял к нему всякое доверие.

— Дальше, — потребовал я. — Настоящая Алайя. Она знает?

— Уже знает, — лава в глазах Бати вспыхнула тревожным, тёмным светом. — Аватары связаны с оригиналом. Когда вы запечатали эту пищалку, у Алайи, считай, зазвонил будильник. Прямо посреди её вечности.

Он откинулся на спинку стула, и стул жалобно скрипнул под тяжестью, которой не должно быть у человеческого тела.

— И единственная причина, по которой небо над этим городом ещё не раскололось, а ваш Северогорск не сожран вместе с континентом, тектонической плитой и парой соседних измерений… это я. Она чует, что я здесь. Сижу на этой кухне и ем пельмени. И пока я их ем, она не сунется. Богиня Вечной Галереи труслива, как всякая тварь, привыкшая воевать чужими руками.

Медленно, очень медленно смысл сказанного оседал на стол вместе с остывающим паром от пельменей.

Мы возились лишь с игрушкой. А настоящая смерть стояла за горизонтом и не входила только потому, что за нашим столом ужинал её страх.

— Ты можешь остаться, — сказала Мелкая тихо. — Пап. Ты же можешь.

— Остаться? — хмыкнул Батя. — Лет пять посижу. Десять. Может, сто. А у бога, дочь, своих дел по горло. У меня три войны в приостановленном состоянии, ведомственная проверка от Равновесия и твоя любимая тётушка Никталия, которая опять съела чью-то луну и теперь скрывается. Я не могу до конца вечности работать сторожем при одном городке, каким бы уютным он ни был.

Он обвёл взглядом притихшую Стаю.

— Так что расклад простой, детишки. Вы привязались к этому миру. К этим людям. Вижу, не слепой. Хотите их защитить? Тогда вам придётся уйти. Алайя охотится не за Северогорском. Ей плевать на Северогорск, как вам на муравейник у дороги. Она охотится за вами двумя и за Наследниками. Как только мы покинем этот мир, она потеряет к нему всякий интерес. Город будет жить. Скучно, спокойно, без вас. Но будет.

Мы молчали. Слова были лишними.

— Условия прежние, — Батя поднялся из-за стола. — Забираем беременных жён, это не обсуждается, роды в чужом измерении при живой охотнице я не допущу. Забираем всех из Стаи, кто добровольно захочет шагнуть в Бездну и жить в нашем мире. Неволить никого не буду, но и ждать не стану. Пара дней на то, чтобы закрыть дела, передать бизнес и попрощаться.

Он взял контейнер с пищащим огрызком богини и небрежно сунул его обратно в карман, как берут со стола недопитый кефир.

— Всё. Совет окончен. Компот у вас есть?

Никто не ответил. Даже жевать перестали.

Тяжёлая, давящая тишина расползлась по столовой, и в этой тишине особенно громко тикали старые часы на стене, чудом пережившие осаду.

Я стоял и смотрел на стол. На миски с пельменями, слепленными шестью призрачными руками. На Анжелику, которая держала спину прямо, но костяшки её сцепленных пальцев побелели. На Водяру, чьи лилии на платье закрылись все до единой. На Мелкую, впервые в жизни не нашедшую слов.

На побледневшую Ксению, которая уже писала что-то новым Пером, и даже не могла поднять на меня глаз. На Софью, спавшую на диване и ещё не знавшую, что мир снова перевернулся. На Корнея с его новыми ногами, на тёщу, на Борю, на всех.

Потом я повернулся к окну.

За разбитым стеклом лежал Северогорск. Морозный, притихший, весь в свежих шрамах. Город, который я взял голыми когтями. Я жрал его аристократов, ломал его заговоры, чистил его подворотни, метил его границы. Каждая улица здесь знала, кто Альфа.

И теперь выходило, что лучшее, что Альфа может сделать для своей территории, это уйти с неё.

Парадокс власти в чистом виде. Пока ты силён, к тебе тянутся враги посильнее. Хочешь спасти муравейник, отойди от него подальше и уведи за собой птиц.

— Компот в холодильнике, — услышал я собственный голос. Ровный голос Патриарха, который уже считает, планирует и раздаёт задачи, даже если внутри всё воет по-волчьи. — Боря, с утра поднимай все активы. Лиза, Демид, законсервируете бункеры. Мелкая…

Я посмотрел на сестру.

— Готовь Игорька к переезду. И найди самый большой горшок в этом городе.

Ярослав

За пределами изолированной спальни-бункера висел запах копоти и палёного титана, но здесь, внутри, царил совсем другой мир.

Тёплый воздух пах озоном от настенных обогревательных рун, лесной прохладой и лёгким цветочным парфюмом. На тумбочке возле огромной кровати дымились две недоеденные тарелки с батиными пельменями — девочки только-только закончили завтрак. Это место было настоящим островком уюта посреди нашего локального конца света.

Я привалился к косяку и тяжело вздохнул, собираясь с мыслями.

Внутри всё сжималось в тугой узел. Я Высший Хищник, Патриарх, полубог, жрущий аномалии на обед и перемалывающий пространственные разрывы. Но прямо сейчас мне предстояло сообщить двум беременным женщинам, что мы бросаем их родной мир и уходим в Бездну. В совсем другое измерение. Насовсем.

Я открыл дверь и шагнул за порог, внутренне готовился к худшему. К слезам, истерикам, крикам «А как же мои платья⁈» и «Я хочу рожать в нормальной имперской клинике, а не в твоём хтоническом аду!». Я даже набрал полную грудь воздуха, подтягивая внутреннюю силу, чтобы включить режим непреклонного Альфы, чьи решения не обсуждаются.

— Вы всё слышали за завтраком, — сухо сказал я, сделав шаг к кровати. — Батя скомандовал эвакуацию. Через три дня мы уходим из этого мира. Насовсем.

В спальне повисла звонкая, натянутая тишина.

Я замер, подсознательно ожидая, что сейчас начнётся огненный шторм пополам со стихийным цунами. Физика их мутировавшей магии среагировала мгновенно. По роскошным рыжим волосам Анжелики пробежала волна тяжёлого, фиолетово-чёрного пламени — огонь Бездны лизнул воздух и пропал. На платье Дианы-Водяной синие водяные лилии мгновенно свернулись в тугие, испуганные бутоны, а от её фигуры вейнуло арктическим холодом.

Они молчали секунды три. Для меня эти три секунды тянулись как вечность.

Анжелика медленно села на кровати, скрестив руки под грудью и привычно вскинув подбородок. Настоящая имперская аристократка, даже в пижаме. Она переглянулась с Водярой, обменявшись с ней быстрым, понятным только им двоим взглядом, а затем повернулась ко мне. В её зелёных глазах не было ни капли страха. Только ленивая, гордая уверенность.

— Яр, — протянула Огонёк со своей фирменной барской ленцой.

— Что? — насторожился я.

— Там, в твоей Бездне… иерархия сохраняется? Я остаюсь Старшей Женой?

Я опешил. Собрался держать удар против женских слёз, а получил вопрос по кадровому расписанию.

— Э-э… ну да, — выговорил я, сбитый с толку. — Ты Старшая. По праву первого захода, статуса и лучшего борща в губернии.

Анжелика удовлетворённо кивнула, и на её губах появилась лёгкая, торжествующая усмешка.

— Отлично. Значит, замки, прислугу и гардеробную будем строить по моим чертежам. Этот Северогорск мне всё равно надоел, мелковат масштаб для наследника. Да и лицей наш разнесли, делать тут больше нечего.

Я моргнул, всё ещё не веря своим ушам, и перевёл взгляд на второй край кровати.

Диана-Водяная тихо поднялась. Её движение было плавным, текучим, словно движение лесного ручья. Серебристые лепестки её платья расправились, приветливо качнувшись. Она подошла ко мне вплотную, без колебаний шагнув в моё личное пространство, опустила ладонь мне на грудь и прижалась щекой к моей куртке.

От неё пахло родниковой водой и абсолютным, ничем не сокрушимым покоем.

— Ты вытащил меня с того света, Альфа, — тихий, певучий голос зазвучал прямо у моего сердца. — Выгрыз мою болезнь, дал мне жизнь и силу. Мой мир — это ты. Если ты идёшь в Бездну, значит, Бездна станет моим домом.

Она чуть отстранилась и подняла на меня прозрачные, чистые глаза:

— Только… там есть где прудик выкопать? Маленький. С кувшинками.

Тугой узел у меня в груди с треском лопнул, уступая место огромной, горячей волне облегчения и дикой, собственнической гордости.

Вот они. Мои женщины. Не теплично-хрустальные аристократки, какими я забрал их из их прошлого мира, а настоящие подруги Высшего Хищника. Они давно переросли этот провинциальный город, эти имперские интриги и мелкие страхи. Они принадлежали моей Стае.

Я привлепил обеих к себе, сгреб в охапку и крепко обнял, уткнувшись носом сначала в макушку Анжелики, а потом в мягкие волосы Водяры.

— Прудик? — я оскалился в широкой улыбке, чувствуя, как внутри урчит сытый Волк. — Обижаешь, Лужица. Я выкопаю тебе целый океан. С пресной водой, с кувшинками и без всяких болотных гидр. А тебе, Огонёк, построим гардеробную размером с нынешнее Логово. С отдельным порталом под платья.

— Смотри, за язык никто не тянул, — проворковала Анжелика, поудобнее устроив подбородок у меня на плече. — Я всё запишу.

— Записывай, — усмехнулся я, целуя её в висок.

— Так, — Старшая Жена мгновенно включила режим прораба и отстранилась. — Списки. Нам нужно забрать этот диван, он идеально держит поясницу. И весь запас тепличной клубники из погреба. Лера пусть упакует свои склянки, а Демид пусть сварит укреплённые контейнеры для вещей…

Она уже вовсю распоряжалась нашей будущей жизнью в Бездне, а Водяра тихонько гладила свой живот, улыбаясь собственным мыслям.

Я посмотрел на них, чувствуя, как отступает напряжение. Первая и, как мне казалось, самая сложная миссия была выполнена идеально.

Вот только выходя из спальни, я вдруг вспомнил кое-что ещё. И по спине пробежал лёгкий холодок.

Жёны — это было полбеды. Настоящий финальный босс ждал меня на первом этаже, в лаборатории.

Мне предстояло объяснить Елене Викторовне Андреевой — главному врачу, бывшему военно-полевому хирургу и моей смертоносной тёще — что я увожу её беременную дочь в другое измерение.

Спустившись на первый этаж, я направился в лабораторию Леры Паучихи.

Холодный клинический свет бестеневых ламп резал глаза после уютного полумрака спальни. Здесь пахло медицинским спиртом, прижжённой плотью и тонкой, сладковато-терпкой нотой миндаля — так фонила та самая капля первородной Бездны, которую Батя только что щедро отсыпал Лере на исследования.

Елена Викторовна Андреева стояла у стального препаровального стола. В своём безупречно белом, словно свежевыглаженном халате, ни единого пятнышка копоти или пыли после ночной резни. Она выглядела как инородное тело посреди нашего полуразрушенного Логова.

Её движения были экономными, сдержанными, доведёнными до автоматизма годами работы в военно-полевой хирургии. В данный момент тёща аккуратно упаковывала в портативный термоконтейнер стеклянные пробирки с тёмной, почти чёрной жидкостью. Судя по характерному металлическому запаху, это была кровь Охотников.

И откуда только раздобыла?

Я шагнул в проём, перекрывая собой единственный выход, и скрестил руки на груди.

Мышцы под халатом инстинктивно натянулись. При всём уважении к этой женщине, я прекрасно помнил, с какой легкостью она всаживает ампулы со стимуляторами и держит наготове крупнокалиберную винтовку с обеднённым серебром. Если сейчас Железная Леди решит упереться рогом и не отдать дочь, мне придётся забирать Лужицу силой.

— Елена Викторовна, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и весомо. — Вы всё слышали за завтраком. Я забираю Диану. В свой родной мир. Мы уходим через три дня, и она полностью согласна.

Я замер, готовый к тому, что сейчас в меня полетит склянка с кислотой или тёща выхватит из-за пазухи армейский глушитель.

Елена Викторовна застыла. Зажатая в её руке тонкая пробирка остановилась в миллиметре от поролоновой ячейки контейнера.

Секунду она просто смотрела в кафельную стену напротив. В тишине лаборатории единственным проявлением её стресса стало еле заметное, микроскопическое дёрганье левого века. Всего один раз.

Затем она с сухим щелчком зафиксировала пробирку, закрыла крышку термобокса и медленно повернулась ко мне. Ни слёз, ни заламывания рук, ни материнских причитаний. На меня смотрели холодные, проницательные глаза патологоанатома, принимающего тяжелого пациента.

— Гравитационный фон? — сходу засыпала она меня вопросами, будто зачитывала медицинскую карту.

— Э-э… Что? — я слегка растерялся от отсутствия стрельбы.

— Уровень фоновой радиации в вашем измерении? — её голос звучал отточено и сухо. — Плотность атмосферы? Биологические, бактериологические и вирусные угрозы для плода?

Я прочистил горло, выходя из ступора. Врачебный протокол вместо скандала — этого я никак не ожидал.

— Физика там практически такая же, как у вас, — ответил я по существу, ослабляя хватку на плечах. — Люди живут, цивилизация есть, дышать можно свободно. Но да, наш мир плавает в океане Бездны, закрытый прямой силой Безумного Бога.

Я сделал шаг вперёд, дозволяя тьме на миг залить мои зрачки:

— Ни одна тварь там на неё даже косо не посмотрит. А если кто-то попытается — я сожру его род до десятого колена. Лично.

Елена Викторовна молча выслушала меня. Перевела взгляд на защёлки термоконтейнера и с сочным металлическим лязгом заперла замки.

— Хорошо, — ровно произнесла она. — Я видела, что здесь происходило этой ночью. И видела твоего… так называемого Батю. В Империи в ближайшее время станет слишком тесно. С тобой у неё куда больше шансов выжить и вырастить здорового ребёнка, чем в нашем заштатном мирке.

Она сделала три медленных шага, подошла ко мне вплотную и остановилась.

Несмотря на разницу в росте — она едва доставала мне до груди — от неё веяло такой тяжелой, железобетонной уверенностью, что мой внутренний Волк с ухмылкой отсалютовал ей.

Тёща подняла руку и с идеальным, холодным рассчётом ткнула пальцем с безупречным маникюром мне прямо в грудь Точно в тот свежий, розовый рубец, который остался после гравитационного штыря Весты.

— А теперь слушай меня внимательно, хтоническое ты недоразумение, — её голос опустился на октаву ниже, став опасным и тихим. — Если с головы Дианы упадёт хоть один волос… Если плод будет развиваться с патологиями или испытывать дефицит витаминов… Я найду способ открыть портал в твою Бездну. И поверь мне, как бывшему военно-полевому хирургу: я залью твоё измерение таким био-вирусом, что твои древние боги будут харкать собственными лёгкими.

Я смотрел на неё, и по моему лицу сам собой расползался широкий, хищный оскал.

Чёрт возьми. Я искренне обожал эту женщину. Никаких соплей, никакого страха перед богами или Бездной. Настоящая высшая волчица в белом халате, защищающая своё потомство с помощью фармакологии и смертельных ядов.

— Услышал, Елена Викторовна, — с глубоким, нескрываемым уважением ответил я. — Обещаю присылать фотографии УЗИ межатомным курьером. Каждые три недели.

— Смотрите там у меня, — она кивнула, удовлетворенная ответом, и развернулась обратно к столу с реактивами.

— Иди пакуй чемоданы, Патриарх, — бросила она через плечо экономным жестом хирурга, указующим на дверь. — И сделай одолжение — освободите с девчонками и мальчишками западное крыло. Мне ещё нужно принять Корнея на… глубокое физикальное обследование. Полное.

Я не удержался и фыркнул, подавляя смешок.

— Так точно, товарищ военврач, — усмехнулся я, отступая в коридор. — Западное крыло в вашем полном распоряжении. Главное, деду колени не сломайте, Батя их только-только заново собрал.

Елена Викторовна даже не обернулась, лишь неопределенно повела плечом, уже погружаясь в работу с колбами.

Ксюша стояла на разрушенной террасе, у покосившихся перил. Ноябрьский ветер трепал остатки портьер и подол её алого платья, изодранного в недавней мясорубке. Вдалеке дремал отвоеванный Северогорск. Мы за него неплохо заплатили, между прочим.

В пальцах Ксения крутила Перо. Батин подарок. Соткано из Тьмы и мёртвых звёзд, пульсирует так, что у любого столичного мага случился бы нервный тик пополам с восторгом.

Отец умеет делать подарки. Особенно когда хочет казаться равнодушным.

Я бесшумно подошёл сзади и накинул ей на плечи плед. Обычный, махровый, в клеточку. Из тех, что закупаем оптом «на случай гостей».

— Ты подкрадываешься, как кот к сметане, — сказала Ксения, не оборачиваясь.

— Как Волк к Архимагу. Это разные школы.

Встал рядом и опёрся о перила. Над соседскими крышами поднимался утренний дым из труб. Пахло морозом, пеплом и чуть-чуть чебуреками. Город жил.

— Я ухожу через три дня, — сказал я прямо. Ходить кругами вокруг этой женщины бесполезно, она сама кого хочешь обойдёт. — Пошли со мной.

Ксения промолчала. Перо в её пальцах замерло.

— В Бездне нет Департамента, — продолжил я. — Нет инструкций, циркуляров и совещаний по четвергам. Никто не заставит тебя вычёркивать невинных. Там чистый лист, Ксюш. Пиши на нём что хочешь. Хоть новое Уложение, хоть десятый том «Орка».

— Соблазняешь чистой бумагой, — она усмехнулась уголком губ. — Знаешь мои слабости.

— Я твою главную слабость в глаза видел. Она с обложкой и зелёным клыкастым красавцем.

— Это не слабость, — фыркнула она. — Просто… исследовательский интерес.

— Конечно. Девять томов исследовательского интереса с пометками на полях.

Она не ответила. Ветер швырнул ей в лицо платиновую прядь, выбившуюся из вечно строгого пучка. Пучок, кстати, пережил битву с Охотниками лучше, чем половина особняка. Железная женщина.

А потом она сделала то, чего Мясорубка Уложения не делает никогда. Закрыла глаза и прижалась к моему плечу.

На секунду. На одну короткую секунду вся столичная сталь из неё вытекла, и рядом со мной стояла просто уставшая женщина, которую тянуло к наглому Волку так же сильно, как его тянуло к ней.

Я чувствовал это притяжение кожей. Хаос и Порядок, инь и ян, две силы, которым положено рвать друг друга на части, а они вместо этого жмутся друг к другу на холодной террасе.

Я уже почти поверил, что уговорил.

Зря.

Ксения отстранилась. Выпрямила спину так, что позвоночник, наверное, хрустнул по стойке смирно. Посмотрела мне в глаза.

— Нет, Яр. Я остаюсь.

— Зачем? — я не повысил голос, но уши дёрнулись сами. — Ксения, цивилизация прогнила. Они заставляли тебя стирать людей задним числом. Оформлять чужие грехи твоим почерком. Они предали тебя первыми. Кому ты там нужна?

— Империи.

— Империя — это здание с колоннами и толпа крыс в мантиях.

— Нет, — она подняла Перо. Тьма в нём медленно пульсировала, и мёртвые звёзды внутри перемигивались, как далёкий город. — Империя — это люди. А ещё текст. Очень старый, очень грязный текст, в который сорок поколений чиновников вписывали свои опечатки. Я давала клятву людям, Яр, клялась на чистом тексте. Людям, не крысам.

— Текст можно переписать и из Бездны.

— Нельзя. Редактор должен держать рукопись в руках, — она повела Пером, и воздух тихо зазвенел, будто где-то перевернули страницу размером с небо. — Старое Уложение сломано. Соболев показал мне это, ты дожевал остатки. Значит, кто-то должен написать новое. С чистыми формулировками. Без графы «расходные материалы».

Я смотрел на неё и понимал одну неприятную вещь.

Передо мной стояла не женщина, которую надо спасать из бюрократического болота. Напротив, Архимаг собрался сожрать это болото изнутри, переварить и выплюнуть на его месте что-то новое. Знакомая методика, между прочим. Почти родная.

Уговаривать её дальше означало ломать. А ломать своих я не умею. Только чужих.

— Если я уйду с тобой, — тихо добавила она, — я буду счастлива. Наверное. Но каждое утро я буду просыпаться и знать, что предала не чиновников в серых мантиях, но себя.

Хаос уважает Порядок. Особенно когда Порядок смотрит на тебя вот такими глазами.

Я тяжело вздохнул. Честно, по-волчьи, с подвыванием на выдохе.

— Столица взвоет, когда ты начнёшь редактуру.

— Пусть воет, — Ксения криво усмехнулась, и в этой усмешке было столько обещания, что мне почти стало жалко столичных крыс. Почти. — Писк грызунов, которые нарыли норы в старом Уложении, я вычеркну в первом же чтении. С перечнем фамилий.

— С перечнем фамилий, — повторил я с уважением. — А ещё называла меня хищным зверем.

— Я училась у лучших. Один аспирант-ботаник в книжном магазине показал мне мастер-класс по подлости. Подсунул справочник по кабачкам вместо девятого тома.

— Тот справочник, между прочим, был с цветными иллюстрациями.

— Я до сих пор не простила.

— Врёшь. Простила ещё в чебуречной.

Наши взгляды встретились, и притяжение между нами натянулось до звона, как леска с очень крупной рыбой, да ещё и на обоих концах. Ждать дальше было глупо, а глупостью из нас двоих заведую точно не я.

Я притянул её к себе. Ксения не сопротивлялась ни секунды, только Перо аккуратно убрала в складку платья, чтобы случайно не отредактировать мне рёбра.

Целовались мы долго. Плед свалился с её плеч, и ни один из нас не нагнулся его поднять.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, она поправила пучок одним движением и снова стала Архимагом. Только губы чуть припухли, выдавая, что Архимаги тоже люди.

— Я впишу род Волковых в реестр как неприкосновенный, — сказала она деловым тоном. — Отдельной статьёй. С охранной формулировкой, которую не отменит даже Сенат.

— А Бездна всегда оставит для тебя открытую дверь, Ваше Превосходительство, — ответил я. — Без очереди и без записи.

— Ловлю на слове, — Ксения подняла плед, свернула его идеальным квадратом и вручила мне. — И передай отцу спасибо за Перо. У него безупречный вкус, должна признать.

— Передам. Он будет ворчать, что «подумаешь, безделушка», а потом три дня ходить довольный, как слон.

Она рассмеялась. Впервые за утро, легко и по-настоящему.

Я смотрел на неё и думал, что столице конец.

В хорошем смысле.

Софью я нашёл в дальней комнате западного крыла, одной из немногих, где уцелели и стены, и диван.

Пахло дикой вишней и медью. Полумрак, шторы задёрнуты. После эволюции до Истинной Высшей Кицунэ организм требует темноты и покоя, это я по себе знаю. Правда, у меня после эволюций организм обычно требует ещё и жрать, но у лис своя специфика.

Она лежала на диване, свернувшись, и девять хвостов укрывали её живым серебристым одеялом. Хвосты слабо мерцали в темноте. Красиво, между прочим. Как северное сияние, если бы северное сияние умело обижаться и воровать ману с чужих заводов.

Уши её дёрнулись, стоило мне переступить порог. Спит она или нет, а периметр контролирует. Правильная Лиса, одобряю.

Я присел на край дивана. Диван скрипнул, хвосты зашевелились, реагируя на мою ауру, как компасные стрелки на магнит.

— Если ты пришёл сказать, что я храплю, — сонно пробормотала Софья, — то это хвосты. Они дышат отдельно.

— Все девять?

— Посменно. У них график.

— Соня, — сказал я мягко, без обычных подколов. — Мы уходим. Через три дня. Батя забирает всех: и нас сестрой, и волчат, и Спичку с Лужицей. Поехали с нами.

Хвосты замерли.

— Там безопасно, — продолжил я. — Настолько, что само слово «опасность» в измерении отца существует только в словаре, с пометкой «устаревшее». И главное… — я сделал паузу, потому что дальше шло главное. — Ты будешь рядом с нашим ребенком.

Софья медленно села.

В полумраке я видел, как в её глазах поднимается влага. Секунда, и сквозь Высшую Кицунэ проступила старая Соня. Медсестра из общества целителей, которая верила в любовь из бульварных романов и падала в обморок от вида моих ушей.

Она потянулась ко мне. Пальцы дрогнули.

Я знал, о чём она думает. О ребёнке, которого зачала и отдала, чтобы спасти. О том, что где-то там, в чужом тёплом измерении, он сделает первый шаг, скажет первое слово, и её при этом не будет.

Она почти сказала «да». Я видел это «да» у неё на губах.

А потом её уши резко дёрнулись.

Девять хвостов взметнулись и обернулись вокруг неё сплошным щитом, отсекая меня, комнату, весь мир. Внутри этого серебристого кокона что-то щёлкнуло и встало на место. Древнее. Лисье.

Когда хвосты опустились, на меня смотрела совсем не старая Соня.

— Кем я там буду, Яр? — голос у неё стал глубоким, с едва различимым рычанием на дне. — Ещё одной пленницей в твоём зверинце? Наложницей из жалости? Тётушкой при чужом счастье, которую кормят с барского стола и гладят по голове?

— Соня, всё не так…

— Всё именно так, — она перебила меня, и хвосты за её спиной раскрылись веером. Девять. Полный набор. — Подумай сам, Волк. Там Анжелика, обе Дианы. Там твой отец, от ауры которого у меня шерсть на хвостах встаёт дыбом через три стены. Кто я в этой иерархии? Приживалка с жабками.

— У тебя был бы свой статус.

— У меня уже есть свой статус, — отрезала она. — Я Истинная Кицунэ. У меня свой бизнес, между прочим, прибыльный… э-э-э… прибыльный в перспективе, да. Свои жабы на довольствии. Своя Обитель в городе, который ты мне, кстати, сам и освобождаешь. Целый Северогорск без единого Альфы. Ты понимаешь, что ты мне сейчас даришь?

Я понимал. И от этого понимания разговор становился только тяжелее.

— Лисы не живут в клетках, Яр, — тихо закончила она. — Даже в золотых. Даже в очень уютных, с диванами и семейными ужинами. Если я пойду за тобой, через год от меня останется красивая шкурка и девять декоративных хвостов. Я потеряю себя. А я себя слишком дорого купила, чтобы терять.

В комнате повисла тишина. Только хвосты шевелились, мерцая, и где-то в глубине дома Мелкая громко ругалась с Игорьком по поводу упаковки корней для переезда.

Софья сжала кулаки. Костяшки побелели.

— Обещай мне, — голос у неё дрогнул, и рычание в нём смешалось со сдержанным рыданием. — Поклянись своей Бездной. Что Диана воспитает его как своего. Что он не узнает, каково это, когда тебя жалеют. Что он никогда… никогда не будет слабым. Он должен вырасти Волком. Или Лисом. Кем угодно, но с зубами, Яр. Там ему место. А не в городе, куда рано или поздно снова полезет какая-нибудь дрянь из-за грани.

Я смотрел на неё и видел не глупую девочку, начитавшуюся романов про нежного орка.

Передо мной сидел дикий зверь, который только что вырвал собственное сердце и положил его на алтарь свободы. Добровольно. Самая дорогая валюта из всех, что я знаю, и разменивают её только настоящие хищники.

— Клянусь Бездной, — сказал я. Слова легли в воздух тяжело, по-настоящему, и где-то очень далеко, в чёрной глубине, что-то древнее приняло клятву и поставило печать. — Мы воспитаем его как Принца Бездны. С зубами, когтями и отвратительным характером. Мелкая уже вяжет ему пинетки из лиан. С шипами.

— С шипами? — Софья хмыкнула сквозь слёзы. — Хорошо. Пусть привыкает.

Я поднялся с дивана. На душе скребли кошки, все девять штук, по одной на каждый её хвост.

Она встала следом. Утёрла слезу тыльной стороной ладони, быстро, почти незаметно, и вскинула подбородок с той лисьей гордостью, которую не подделаешь.

— Смотри там, — она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривая, но честная. — Чтоб он не сожрал чего-нибудь не то. Наследственность у него, сам понимаешь… с обеих сторон сомнительная.

— С обеих сторон отличная, — поправил я. — Просто с повышенным аппетитом.

Мы обнялись. Коротко, крепко, держа дистанцию там, где её положено держать. Не как мужчина и женщина, чтобы не терзать себя, но как два хищника, которые делят территорию по-честному и расходятся без крови.

Её хвосты на мгновение коснулись моей спины. Все девять. Попрощались.

По её щеке скатилась ещё одна слеза. Софья смахнула её раньше, чем та добралась до подбородка, и отвернулась к окну.

Я вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

В коридоре я остановился и прислушался. За дверью было тихо. Ни рыданий, ни всхлипов. Долетало только едва слышное мерцание хвостов, если мерцание вообще можно услышать.

Северогорск оставался в надёжных лапах. У города теперь была своя хозяйка. Девятихвостая, злопамятная, с собственным спа-салоном и жабами на зарплате.

Соболеву бы понравилось, как всё обернулось. Хотя нет. Соболеву бы категорически не понравилось. Но его никто не спрашивает, пусть колесо крутит и электричество вырабатывает.