Пространство в прихожей сжалось. Потолок будто опустился на метр, стены поплыли, воздух загустел до состояния киселя. На доспехах Охотников истерично заверещали датчики давления, и вся троица начала очень медленно, очень профессионально смещаться в сторону выхода. Без резких движений. Как учили при встрече с медведем.

— Ярослав, — голос отца рокотал, как тектонический разлом, у которого сдали нервы. — Подойди-ка сюда, сынок. Быстро.

— Бать…

— Я сказал. Быстро.

Я двинулся. Не потому что испугался, разумеется. Просто пол под ногами сам по себе поехал в его сторону.

Если Безумный Бог чего-то хочет, реальность сама спешит исполнить его волю.

— Объясни мне, — лава в его глазах бурлила, — одну простую вещь. Какого. ХРЕНА⁈ Вы тут что, в своем Северогорске, всей стаей с ума посходили⁈ Диана! Твоя! СЕСТРА! Родная! Я вам обоим сейчас уши поотрываю и на место пришью, ПОВЫШЕ, чтобы мозги проветривались!!!

Люстра над нами лопнула. Ксения на банкетке, не открывая глаз, сползла пониже и прикинулась мебелью. Софья в углу издала звук испуганного чайника.

А я стоял и чувствовал, как во мне борются два желания: жить и высказаться.

Второе, как обычно, победило.

— Бать, — я потер лоб. — Вот скажи честно. Ты галактики ешь. Причинно-следственные связи на завтрак мажешь вместо масла. И при этом первое, что тебе пришло в голову… ЭТО⁈ Ты идиот⁈

— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ⁈

— ЧТО СЛЫШАЛ!

Прихожая заискрила. И вот тут, спасая меня от преждевременной смерти, взорвалась вся Стая разом.

— ПАП, ТЫ ДУРАК⁈ — Диана уперла руки в бока, выпятив живот, как таран. — Я ПРОСТО СЕЙФ! Меня попросили подержать, я держу! Я суррогатная мать, понял⁈ Сур-ро-гат-на-я!

— Господин Эстро! — Лера трясла планшетом, тыча в графики. — Позвольте внести ясность! Это стандартная медпрактика! Гестационное суррогатное вынашивание с трансплантацией эмбриональной искры в стороннее Ядро! Диана выступает исключительно инкубационной платформой, биологический материал полностью…

— ЭТО МОЙ! — из угла отчаянно верещала Софья, высунувшись из хвостов по самые уши. — МОЙ лисенок! Я мама! Я! Ярослав МЕНЯ трогал, а не её!!! Один раз! Ну, два! ЭТО НЕВАЖНО! ВАЖНО ЧТО МЕНЯ!

— Во мне ребенок ЛИСЫ, пап! — надрывалась Диана. — Лисы и Ярика! Соня слабая была, ее бы волчонок изнутри съел, вот я и ношу! Я ДОБРОЕ ДЕЛО ДЕЛАЮ, А ТЫ ОРЕШЬ!

Батя стоял посреди этого хора, и по его лицу было видно, что божественный разум, привыкший обсчитывать столкновения вселенных, завис намертво. Лавовые глаза метались от дочери к лисе, от лисы к планшету Леры, от планшета ко мне.

— Так, — сказал он. — Стоп. Всем молчать. Кто. Чей. Ребенок?

— Мой и его! — Софья ткнула в меня пальцем.

— Но носит его я! — Диана ткнула в живот. — В смысле ношу. Да. Вот.

— А пересаживала его она! — Диана ткнула в Софью.

— А документировала процесс я, — скромно добавила Лера. — Могу предоставить полный отчет. С диаграммами.

Батя открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Охотников, будто надеясь на поддержку последних адекватных существ в помещении.

Охотники синхронно пожали бронированными плечами. Потом Веста наклонила шлем набок, и из динамика раздался ее голос, ласковый и слегка насмешливый:

— Если позволите, господин. Резюмирую по данным сканирования: генетические родители плода — присутствующий здесь Волков и присутствующая здесь Кицунэ. Зачатие произошло, полагаю, традиционным способом. Дальнейший перенос эмбриона в носителя осуществлен магическими методами по медицинским показаниям. Инцест в системе отсутствует. Все чисто, шеф. Можете выдыхать.

— «Шеф», — пробормотал Кросс.

— Он мне нравится, — не смутилась Веста. — Он уволил Алайю в банку.

Лавовый свет в глазах Бати медленно, толчками, начал гаснуть, возвращаясь к обычному теплому янтарю. Пространство отпустило, потолок вернулся на место, воздух снова стал пригоден для дыхания. Датчики Охотников облегченно пискнули и заткнулись.

Отец поднял руку и с чувством, шумно, растер переносицу двумя пальцами. Вздох, который он издал, наверняка услышали в соседних мирах и на всякий случай проверили сейсмографы.

— Тьфу ты… — он покачал головой. — Молодежь. Ну молоде-е-ежь. Набрались по мирам дурацких привычек все усложнять. Сурмамы, пересадки, искры в чужих Ядрах… Обычным путем размножаться уже разучились? Встретились, полюбились, родили. Нет, надо цирк с переселением устроить, чтобы отец чуть инфаркт не получил. У меня, между прочим, сердце!

— У тебя их четыре, — заметил я. — И это я про запасные в пространственных карманах молчу.

— Вот именно! И все четыре сейчас прихватило!

Он еще раз оглядел прихожую: дочь с чужим пузом, лису в хвостах, ученую с диаграммами, банку с богиней, трех Охотников на коврике и Архимага, старательно изображающего обморок на банкетке.

— Дурдом, — заключил Батя. — Не Логово, а дурдом с самообслуживанием… Ладно. Разберемся. Внук есть внук. Потом расскажете, как он очутился… не на своём месте.

Софья в углу тихо просияла. Диана показала мне язык с видом «а я говорила, что батя нормальный».

— Так, все! — отец хлопнул в ладоши, и хлопок вышел с легким сверхзвуковым эхом. — Семейный совет объявляю закрытым. Ярик! Где твоя кухня? И где обещанные пельмени? Ручной лепки, со сметаной, как клялся! Живо на стол, а то я вас сейчас сам съем. Начну с самых бронированных, в них железа много, полезно.

Охотники у стены заметно напряглись.

— Кухня прямо и налево, — сказал я. — Тесто с меня, лепят все. Семейная традиция, только что придумал.

— Вот это по-нашему, — одобрил Батя и зашагал вглубь дома, на ходу закатывая рукава.

На верхней ступеньке лестницы Чатик довольно перекатился с боку на бок. Сотня глазок вспыхнула и сложилась в большой, сияющий узор: 🥟😈👍.

С банкетки осторожно подала голос Ксения:

— Яр… А теперь можно официально прийти в сознание? Или там дальше еще хуже?

— Приходи, — разрешил я. — Будешь лепить пельмени с богом.

Пауза.

— Знаешь, — задумчиво сказала Мясорубка Уложения, — я передумала. Побуду без сознания еще часок.

До первой пельмешки оставалось сорок минут.

Я, конечно, об этом ещё не знал. Оставив Ксюшу на попечение Андреевой и Леры, я вышел назад в коридор. И прищурился.

Какого?

Я застыл посреди разгромленного коридора и моргал, потому что по глазам наотмашь било утреннее солнце.

Секунду назад была ночь. Дым, воронки, боль от штыря в моей груди и общее ощущение, что город пытались стереть ластиком. А теперь за разбитым окном сияло морозное утро, наглое и безмятежное, как будто ничего не случилось.

Грудь фантомно зачесалась. Там, где недавно торчала эта техномагическая заноза, дыра затянулась, но память тела осталась. Я поскрёб рубец через халат и покосился на Батю.

Безумный Бог, пожиратель галактик и гроза космических ведомств, стоял рядом и с хрустом потягивался, как дачник после электрички.

— Слегка крутанул шестерёнки метрики, — пояснил он, не дожидаясь вопроса. — Твои беременные в бункере честно проспали восемь часов, как врач прописал. А для тебя и двора прошло минут двадцать. Усталость я откатил. Раны тоже. Считай, утренняя свежесть по акции.

— А законы физики не обидятся?

— Законы физики, Ярик, обижаются молча и в письменном виде. Разберусь.

Я огляделся. Коридор выглядел так, будто в нём разводились и делили имущество два урагана. Косяк оплавлен, стены в копоти, под ногами хрустит кирпичное крошево.

— Ремонт ты тоже откатишь?

— Ремонт закаляет характер, — отрезал Батя. — Я в твои годы вообще жил в постоянном ремонте. Иногда даже без обоев.

С этими словами он подмигнул мне лавово-оранжевым глазом и заявил, что идёт на кухню. Потом просто исчез. Ни портала, ни вспышки. Пространство даже пикнуть не успело.

Я постоял, послушал тишину. Тишина была подозрительно мирной, а из кухни уже тянуло чем-то тревожно домашним.

Пахло фаршем и тестом.

Волчьи инстинкты повели меня на запах раньше, чем мозг успел проголосовать.

Картина на кухне требовала осмысления.

Посреди разрухи, между дырой в стене и грудой битого кирпича, стоял Безумный Бог собственной персоной. Поверх безупречного чёрного костюма, в котором он час назад жевал чужое пространство, красовался фартук в мелкий цветочек. Завязочки на широкой спине натянулись, на грани разрыва.

Рукава белоснежной рубашки закатаны по локоть. Кроваво-красный галстук заботливо заправлен за ворот, чтобы не макнулся в фарш.

— Бать, — заметил я. — Не боишься, что тебя сфоткают и будут шантажировать?

— Пусть попробуют, — он размял тесто одним движением, и мука взвилась смиренным облачком. — Последний шантажист до сих пор извиняется. Письменно и сидя в Бездне, в компании одной… хотя неважно.

В дверях зашуршало. Я обернулся.

Анжелика и Водяра застыли на пороге, заспанные, в пижамах, с одинаково круглыми глазами. Взгляды их метались от дыр в стенах к незнакомому мужику с горящими глазами и обратно, безуспешно пытаясь собрать реальность в кучку.

— Ярик, — очень ровным голосом произнесла Анжелика. — У нас на кухне посторонний. И у него глаза светятся.

— Это не посторонний, — вздохнул я. — Это папа.

— Твой отец умер, — напомнила она с интонацией человека, лично проверявшего этот факт по документам. — Андрей Волков. Покойный глава рода.

— Тот папа местный, арендованный. А это духовный оригинал.

— Ч-что? — глаза женушек округлились ещё сильнее.

Батя обернулся, и лицо его расцвело такой теплой улыбкой, что где-то в соседнем измерении, подозреваю, растаял ледник.

— Невестки! — прогудел он. — Красавицы! Обе! Одна огненная, вторая как утренняя роса. Ярик, а вкус-то у тебя мой. Ну что стоим, девочки? Не стоим. Помогаем папе!

От его ауры воздух загустел, как кисель. Спорить с этим голосом было физически невозможно. Я видел, как Анжелика открыла рот для гордого аристократического возражения, и как этот рот сам собой закрылся.

— Ты, огненная, — Батя ткнул пальцем в кастрюлю, — будешь томить воду. Только нежно! Знаю я такой Дар, базальт им плавить хорошо, а бульон испортить — секунда.

— Я… — Анжелика моргнула. — Я боевой маг. Я не грею кастрюли… ну только разве Ярика борщом угостить.

— А сегодня погреешь. Считай это тренировкой контроля. Удержишь девяносто шесть градусов ровно, без единого скачка? Или папа зря в тебя верит?

Вот это был удар ниже пояса. Анжелика вскинула подбородок, встала к плите, и под кастрюлей расцвело фиолетово-чёрное пламя. То самое, что выжигает ману из живых магов, сейчас лизало дно посуды с нежностью кота, трущегося о ноги.

— А ты, росинка, — Батя повернулся к Водяре, — следи, чтобы вода не выкипала. Ни капли лишней, ни капли меньше.

— Хорошо, — просто сказала Водяра.

Вот за что я её люблю. Ноль вопросов. Пришёл незнакомый бог, велел следить за водой, значит, следим за водой. Вода в кастрюле тут же вытянулась по стойке смирно, каждая молекула на своём месте.

— Ярик! — мне в руки прилетела скалка. — Раскатывай. И чтоб ровно!

— Я вообще-то Патриарх. Теневой правитель города.

— Правитель он. Тесто раскатать не может, а туда же, править. Раскатывай, говорю. И чтоб ровно, я сказал! Микрон вправо, микрон влево, и это уже не пельмень, а позор семьи.

Я взял скалку. Ворча про себя нечто нецензурное на языке Бездны, положил ком теста на доску и запустил Геометрию Хаоса.

Новая способность четвёртого уровня, между прочим. Желудок переварил идеальные углы Охотников, и теперь я умел навязывать материи математическую точность. Задумывалось это для непробиваемых щитов и лезвий, режущих что угодно.

Вместо этого я вычитал из теста неровности.

Скалка шла по кругу, а под ней рождались диски. Атомно-плоские, выверенные до микрона, с идеальной окружностью, которой позавидовал бы любой циркуль.

Стать полубогом, сожрать легион демонов, пережить осаду межпространственных ликвидаторов. И всё это ради того, чтобы идеально лепить кружочки.

Вершина эволюции, дамы и господа. Аплодисменты.

— Неплохо, — снисходительно оценил Батя, глянув на мою работу. — Наша кровь.

Затем он приступил к лепке, и вот тут стало по-настоящему жутко.

Тень за его спиной дрогнула и расслоилась. Из неё выскользнули шесть призрачных рук, полупрозрачных, но абсолютно уверенных в себе. Восемь конечностей заработали на скорости, от которой воздух тихонько посвистывал.

Пельмени вылетали из-под его пальцев очередями. Каждый одинаковый до последней складочки, каждый с идентичным количеством защипов. На противне они выстраивались ровными фалангами, шеренга к шеренге, как армия перед смотром.

Армия росла. Батя явно считал по головам всех обитателей Логова, включая тех, кто прятался по бункерам.

— Ты же можешь наделать их щелчком пальцев, — заметил я. — Просто соткать из вероятностей. Готовые. С бульоном.

— Могу, — Батя защипнул очередной пельмень с нежностью ювелира. — А ещё я могу щёлкнуть пальцами и получить готовую баню. Но париться в наколдованной бане, Ярик, это как обнимать голограмму. Технически возможно, а душа плачет.

Крыть было нечем. Я вернулся к тесту.

На кухню прошмыгнула белая тень.

Диана-Мелкая, в боевом платье из пурпурных лепестков, но уже с растрёпанным хвостом и глазами голодного хищника. После эволюции её аппетит вышел на уровень «съем стратегический запас и попрошу добавки».

Двигалась она бесшумно, по всем правилам охоты. Скользнула вдоль стены, вспорхнула на столешницу, свесила ноги и заболтала ими с видом невинного ребёнка. Её рука тем временем поползла к миске с фаршем медленно и незаметно, как ей казалось.

Шлёп!

Деревянная лопатка встретила её пальцы звонко и хлёстко. Батя даже головы не повернул. Все шесть призрачных рук продолжали лепить, а седьмая, материальная, уже вернулась к тесту как ни в чём не бывало.

— Ай! — Мелкая отдёрнула лапу и зашипела. — Папенька! Я ранена! Морально!

— Сырой фарш, — невозмутимо сказал Батя. — Живот заболит.

— У меня Бездна вместо живота!

— Вот у Бездны и заболит. Жди готовых.

Сестра надулась, скрестила руки и принялась излучать вселенскую обиду. Хвост её хлестал по столешнице, сметая крошки.

Я ухмыльнулся. Мстительно и с наслаждением. Во всём мироздании существовал ровно один субъект, которому дозволялось шлёпать Принцессу Бездны по рукам без последствий (последствий в виде проросшего плотоядного баобаба под ногами). И этот субъект сейчас лепил пельмени в цветочном фартуке.

— Чего лыбишься, — буркнула Мелкая. — Тебя вообще скалкой командовать поставили. Как крепостного.

— Зато мои кружочки идеальны. А тебя за фарш выпороли.

— Не выпороли, а… произошло недоразумение.

Я перевёл взгляд в дальний угол кухни. Там разворачивалась драма совершенно иного жанра.

За маленьким столиком, тесно, плечом к искорёженному плечу, сидели три Охотника. Кросс, Веста и Монолит, гроза мультивселенной, ликвидаторы богов, ужас аномалий S-класса.

Они чистили овощи.

Божественную скверну я из них выкачал ещё в Разломе, так что внутри искореженной брони снова сидели люди. Но сама броня осталась при них, оплавленная, вздутая, местами вросшая. Снимать её было делом долгим, а Батя ждать не любил.

Монолит держал в бронированной лапище крошечный кухонный ножик. Ножик в его пальцах смотрелся как зубочистка в лапе медведя. Гигант скрёб им луковицу с сосредоточенностью сапёра, разминирующего детский сад.

Веста подошла к вопросу технологичнее. Из её наруча выдвинулся скальпель-плазморез, инструмент, которым она когда-то вскрывала черепа полубогов, и теперь этот скальпель снимал с морковки стружку толщиной в пару молекул.

Кросс шинковал картошку. Молча, ритмично, со скоростью промышленного комбайна. Кубики выходили одинаковые, как из-под пресса. Профессионал остаётся профессионалом даже на принудительных хозработах.

— Мои тактические визоры, — тихо и очень язвительно пробормотала Веста, выковыривая очередной глазок, — рассчитаны на мультиспектральный анализ угроз двенадцати классов. Наведение на цель сквозь три измерения. Прогноз траекторий в реальном времени.

— И? — не удержался я.

— И ни один протокол не предусматривает поиск глазков на картошке. Это унизительно даже по меркам моей биографии. А в моей биографии, поверь, были эпизоды.

— Считай это исследованием местной аномалии, — посоветовал я. — Ты же любишь исследовать.

— Аномалия здесь одна, — Веста дёрнула шлемом в сторону Бати. — И мой протокол настоятельно рекомендует её не трогать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Протокол, между прочим, писала я. Только что.

— Разговорчики, — уронил Батя.

Голоса он не повышал. Даже от лепки не оторвался. Но температура на кухне как будто просела на пару градусов, и фиолетовое пламя Анжелики испуганно прижалось к кастрюле.

— У нас в семье правило простое, — продолжил он, защипывая пельмень. — Кто не работает, тот не ест. А кто не ест мои пельмени, того ем я. Вопросы?

Пауза вышла звенящая.

Я видел, как за красным визором Кросса прокручиваются вероятности. Командир ликвидаторов, человек, убивавший магов голыми руками, взвешивал шансы. Взвесил. Сделал вывод.

— Вопросов нет, — ровно сказал Кросс и взял следующую картофелину.

Веста молча вернулась к морковке. Плазменный скальпель заработал вдвое усерднее.

А Монолит… Монолит осознал перспективы всем своим шкафообразным существом. Скорость чистки лука выросла ровно в два раза. Луковая шелуха полетела веером.

И тут я заметил прекрасное.

По тусклому, испещрённому сколами шлему гиганта медленно скатилась одинокая капля. Луковые испарения, полная безвыходность положения и, подозреваю, некоторое переосмысление жизненного пути сделали своё дело.

— У тебя там протечка, — сообщил я.

— Конденсат, — глухо ответил Монолит.

Первое слово, которое я от него услышал за всё время. И оно того стоило.

— Конечно, — согласился я. — Конденсат. У ликвидаторов богов не бывает слёз. Бывает конденсат.

— Штатный. Термический, — уточнил гигант и взял следующую луковицу.

Батя одобрительно хмыкнул. Шесть призрачных рук выложили последний ряд пельменей, и противень встал в строй к остальным. Армия была готова к отправке в кипяток.

— Вода! — скомандовал шеф.

— Девяносто шесть ровно, — отчиталась Анжелика. В её голосе прорезалась неожиданная профессиональная гордость. — Без единого скачка.

— Уровень стабилен, — певуче добавила Водяра. — Ни капли не ушло.

— Молодцы, невестки. Берём в семью окончательно, — Батя подхватил первый противень. — Ярик, тарелки. Мелкая, руки от фарша. И не смотри на меня глазами голодного котика. Господа дезинсекторы, овощи в суп на завтра, потом свободны до обеда.

— До обеда? — переспросила Веста. — А в обед что?

— В обед будут манты. Это как пельмени, только больше и требуют смирения.

Первая партия пельменей нырнула в кастрюлю. Кухня наполнилась запахом, от которого у меня, полубога и Патриарха, предательски заурчало в животе. Мелкая рядом сглотнула так громко, что эхо отразилось от дыры в стене.

За разбитым окном сияло морозное утро. Где-то там лежал город, который ночью чуть не стёрли с карты. Где-то там дымились воронки и ждали своего часа последствия.

А у нас варились пельмени, жена-огонек грела кастрюлю, ликвидаторы чистили лук, и Безумный Бог в цветочном фартуке командовал этим парадом с таким удовольствием, какого не давало ему, подозреваю, ни одно сожранное созвездие.

— Первая порция, — объявил Батя, вылавливая пельмени шумовкой, — старшей невестке. Ей за двоих есть.

— А мне⁈ — взвилась Мелкая.

— А тебе последней. За фарш.

Сестра издала звук умирающего космического тюленя и рухнула лицом на столешницу. Хвост её трагически обвис.

Я взял тарелку и подумал, что власть бывает разная. Можно держать город в кулаке, можно жрать галактики, можно вычёркивать роды из реальности.

А можно заставить трёх межпространственных киллеров чистить лук, и они ещё спасибо скажут.

Пельмени всплывали в бульоне ровными шеренгами, и кухня понемногу превращалась в самое безопасное место в городе.

Запах домашней еды, специй и лаврового листа окончательно дожал остатки озона, палёного титана и кислоты. Логово просыпалось. Из недр дома доносился звон посуды, шарканье и настороженные шаги выживших.

Первым на разведку выполз дядя Боря.

Он просочился в дверной проём бочком, как человек, ожидающий увидеть трупы, руины и счёт за ремонт. Бледный, в мятом пиджаке, ладонь привычно прижата к сердцу.

Вместо трупов его встретил незнакомый мужчина в цветочном фартуке, шесть призрачных рук и армия пельменей.

— О, — сказал Боря и на всякий случай схватился за сердце крепче. — О.

— Не «о», а помощник, — Батя оценивающе оглядел его с ног до головы. — Фарш держи. Перемешивать будешь.

Миска сама впечаталась дяде Боре в руки. А потом Батя мимоходом, между двумя пельменями, дунул на него, сдувая с плеча мучную пыль.

Дядя вздрогнул всем телом и замер, прислушиваясь к себе.

Я видел это по его лицу. Хроническая тахикардия, верная спутница всех его квартальных отчётов, годами стучавшая в рёбра испуганным дятлом, просто исчезла. Мотор в груди перешёл на ровный, швейцарский ход.

— Оно… не колотится, — прошептал Боря. — Впервые с две тысячи девятого.

— Клапан подтекал, — буднично пояснил Батя. — Заварил. И вот ещё, держи. За выслугу лет.

Из воздуха он извлёк тяжеленный фолиант в кожаном переплёте и водрузил его поверх миски с фаршем.

— Бухгалтерская Книга Истины. Опечаток не бывает в принципе. Баланс сходится всегда. А если придёт налоговая, страницы сами сгенерируют идеальный квартальный отчёт. С печатями.

Тишина. Дядя Боря смотрел на фолиант, и нижняя губа его предательски дрожала.

Исцелённое сердце он принял стойко, как мужчина. Но идеальная бухгалтерия его добила. По щеке старейшины клана скатилась одна скупая, честная слеза и капнула точно мимо фарша. Потому что даже в момент душевного потрясения Боря берёг продукт.

— Я… — он прижал книгу к груди, как первенца. — Я пойду переварю. В уголочке.

Следом на кухню ввалился наш инженерный взвод.

Лиза шла первой, с ног до головы в бетонной пыли, с разводами машинного масла на щеке и любимым разводным ключом в руке. Демид топал следом, привычно прикрываясь её спину.

— А-а-а-а… — растерянно протянула Лиза, увидев Батю.

— Ловушка с прессом на тросе, — Батя одобрительно кивнул ей, не отрываясь от лепки. — Видел. Чистая физика против брони. Моё уважение, барышня. Никакой магии, только масса, ускорение и здоровая злость.

Лиза приосанилась. Серебряные жилы под её кожей довольно засветились. Она все еще не понимала, почему незнакомый мужик на их кухне лепит пельмени, но… раз для все остальных это норм, то и она не против.

— Держи премию.

Через кухню пролетел кусок чёрного металла. Жестянка поймала его одной рукой и тут же присела от неожиданной тяжести. Кусок размером с кулак весил, судя по её лицу, как мотоцикл.

— Звёздный Чугун, — пояснил Батя. — Из сердца мёртвой звезды выковырял, давно в кармане валялся. Вплавь в свой ключ. Будет гнуть не только сталь, но и чужие аргументы.

Словами Лиза не разбрасывалась. Она благодарно кивнула, но глаза её горели так, что могли бы заменить сварочный аппарат.

— А тебе, каменных дел мастер, — Батя щёлкнул пальцами в сторону Демида, — вот это.

В руки парню лёг простенький с виду мастерок. Демид неуверенно провёл им по куску битого кирпича на полу. Кирпич развалился на две идеально гладкие половинки, как масло под горячим ножом.

— Мастерок Зодчего. Гранит режет, даже магический, как сметану. Тебе пригодится в работе.

Инженерный взвод переглянулся. В их глазах я прочитал наступление строительного экстаза, и через три секунды обоих на кухне уже не было. Судя по грохоту со двора, гранит начал страдать немедленно.

Затем в дверях возникла Лера.

Паучиха вошла с безупречной осанкой, без единого следа паники на мраморном лице, и с планшетом в руках. Она уже что-то строчила. Присмотревшись, я понял: записывает температуру кипения бульона под фиолетовым пламенем Анжелики.

Ночью на дом напали ликвидаторы богов, посреди кухни стоит первородная сущность Бездны, а эта женщина фиксирует данные для статьи.

— Занятно, — Батя посмотрел на неё с искренним уважением. — Пульс шестьдесят два. Ты вообще в курсе, кто я?

— Аномалия внекатегориального класса с признаками разумности и кулинарными наклонностями, — ответила Лера, глядя на моего батю с почти религиозным восхищением. Как ученый, который через формулы доказал существование бога. — Разрешите взять образец вашей муки? После контакта с вашими руками она должна была изменить молекулярную структуру.

— Нравишься ты мне, — хмыкнул Батя и поставил на стол крошечный флакон.

Внутри флакона бурлила тьма. Не метафорическая, а самая настоящая, первородная, с маленькими протуберанцами.

— Очищенная Бездна, безопасная. Капнешь каплю в свою кошачью мяту, и состав взбодрит даже архидемона. Только не взбалтывай. Взболтаешь, и спальня схлопнется в чёрную дыру. Вместе с флигелем.

В сапфировых глазах Паучихи вспыхнул маньячный научный восторг чистейшей пробы. Флакон она взяла двумя пальцами, с нежностью, которой я у неё не видел даже по отношению к людям. Особенно по отношению к людям.

— Благодарю. Кстати, — она кивнула в угол, где Охотники домучивали овощи, — эти образцы ещё нужны? Их изменённые ткани после контакта с божественной скверной представляют огромную исследовательскую ценность. Мне бы хватило одного. Ну, полутора.

— Мне всё равно, — пожал плечами Батя. — Забирай.

В углу что-то лязгнуло. Кросс, Веста и Монолит одновременно прекратили резать овощи, и три красных визора уставились на Леру с одинаковым выражением. Выражения у визоров, конечно, не бывает, но эти трое справились.

— Позже обсудим, — милостиво сказала Паучиха и села записывать дальше.

Скорость шинковки картошки в углу выросла вдвое. Ликвидаторы явно решили набирать полезность опережающими темпами.

Хлопнула дверь, и на кухню влетел запыхавшийся Данила. От его разгорячённого тела валил пар, волчьи уши стояли торчком.

— Периметр чист! — отрапортовал он. — Обошёл дважды! Воронки на месте, враги отсутствуют! Э… — тут его взгляд остановился на Бате. — А это кто? Запах… странный, но как будто наш.

— Молодец, боец, — Батя поймал его за руку и деловито пощупал бицепс. — О, мясо нарастает. Базальт кулаками бьёшь?

— Каждое утро! — гордо выдохнул Даня.

— Уважаю. Тогда держи. Пацану положено.

Батя наклонился и достал из-под стола нечто, чего под столом ещё минуту назад точно не было.

Щенок. Условно щенок. Размером с корги, сотканный из живых теней, с тремя рядами акульих зубов, которые он немедленно продемонстрировал в широком зевке. Глаза-угольки уставились на Даню с голодным обожанием.

— Гончая Бездны, — представил Батя. — Порода чистая, документы в другом измерении. Собака делает из пацана мужчину. Кормить врагами, гулять дважды в день, к пельменям не подпускать.

Даня прижал теневой комок к груди и расплылся в улыбке до ушей. Щенок лизнул его в щёку, оставив лёгкий след инея, спрыгнул на пол и с урчанием принялся отгрызать ножку стула. Ножка сопротивлялась недолго.

— Он ест мебель, — заметил я.

— Растущий организм, — отмахнулся Батя. — Стул можно новый купить, а детство у собаки одно.

И тут в коридоре раздался знакомый лязг.

На кухню въехала коляска деда Корнея. На коленях старика лежал верный рунный дробовик, за версту несло ружейным маслом и солёными огурцами. Единственный глаз, ледяной и прищуренный, обвёл кухню, оценил расклад и упёрся в Батю.

Дед не испугался. Корней вообще не умел пугаться, эту функцию ему отстрелили ещё под Выборгом в восемьдесят четвёртом. Он просто хмуро буравил взглядом божество, прикидывая, судя по лицу, куда лупануть в случае чего.

По коленям, надо думать. Дед всегда начинал с коленей.

— А вот и тяжёлая артиллерия, — Батя вытер руки о полотенце. — Уважаю ветеранов. Выборг восемьдесят четвёртого?

— Он самый, — процедил Корней. — А ты откуда…

— Я много откуда. Хорошо вы там держались. Особенно левый фланг.

— Левый фланг лёг, — мрачно сказал дед.

— Лёг. Но держался хорошо.

Батя щёлкнул перепачканными в муке пальцами.

Пространство вокруг коляски полыхнуло золотом. Дед Корней дёрнулся, вцепился в подлокотники, и я увидел, как его лицо перекосило от невыносимого жара в ногах и пустой глазнице.

А потом старик медленно, с хрустом, поднялся с коляски.

На своих двоих.

Ноги работали как надо. Плечи развернулись, жилистое тело налилось силой, седина потемнела до густого пепельного цвета. Перед нами стоял крепкий мужик лет сорока, и оба его глаза, ледяных и зорких, изумлённо моргали. Слуховой аппарат дед выдернул из уха и небрежно швырнул через плечо. Аппарат приземлился точно в мусорное ведро.

Никаких слёз я не дождался. Никаких дрожащих «не может быть». Корней действовал как прагматик со стажем: перенёс вес с пятки на носок, присел, выпрямился, сделал пару выпадов, проверяя колени на люфт.

Затем передёрнул затвор дробовика. Патронник сочно лязгнул.

— Работает, — констатировал дед.

После чего издал залихватский крик, от которого щенок Бездны спрятался под стол. Дед выдал прямо на полу кухни идеальную, техничную чечётку. С переходом в цыганочку. С выходом.

— Сорок лет не танцевал! — гаркнул он, отбивая дробь каблуками. — Сорок лет, малолетние вы вандалы! Яр, ты это видишь⁈

— Вижу, — подтвердил я. — И, подозреваю, сейсмологи. На своих приборах.

— Пусть завидуют!

Батя наблюдал за концертом с довольной ухмылкой человека, у которого удался и пельмень, и чудо. Мелкая на столешнице восторженно хлопала, Даня разинул рот, а Водяра тихонько улыбалась, не забывая держать воду в кастрюле по стойке смирно.

И вот на этом самом моменте в дверях появилась Елена Викторовна Андреева.

Тёща вошла как всегда: идеальный белый костюм без единой складки, укладка, не пострадавшая ни от ночного штурма, ни от законов физики, и невозмутимое лицо хирурга, которого сложно удивить содержимым этого мира.

Взгляд её скользнул по разрушенной кухне, по Безумному Богу в фартуке, по армии пельменей. Нигде не задержался.

А потом упёрся в Корнея. Глаза Елены широко распахнулись, а рот приоткрылся.

Дед прекратил чечётку на полутакте. Медленно развернулся, расправил новые широченные плечи, поиграл свежими бицепсами и подмигнул тёще. Теперь у него было два глаза, и оба смотрели нагло.

— Ну что, Леночка, — протянул он голосом, в котором солдатская хрипотца легла на молодой баритон. — Узнаёшь? Может, вспомним Выборг восемьдесят четвёртого? Я теперь, как видишь, не только из дробовика стрелять горазд. Порох в пороховницах сухой! Проверено!

Кухня затаила дыхание. Даже пельмени, кажется, перестали булькать.

Елена Викторовна быстро справилась с собой, и неторопливо заправила локон за ухо. Ни тени смущения не мелькнуло на её лице, лишь в глазах сверкали звезды.

Она окинула деда долгим, профессиональным, откровенно раздевающим взглядом врача, оценивающего пациента. Взгляд прошёлся по плечам, задержался на пояснице, проинспектировал ноги.

— Тонус мышечного корсета действительно впечатляет, — ровно произнесла она, доставая из кармана блокнот. — Регенерация тканей стопроцентная, рубцовые изменения отсутствуют, симметрия восстановлена. Любопытный случай.

Щёлкнула ручка.

— Зайди вечером ко мне, Корней. Я запру дверь и проведу тебе… глубокое физикальное обследование. Полное. С пальпацией.

Дед довольно крякнул и огладил усы жестом гусара, получившего приглашение на бал.

— Так точно, товарищ военврач. Прибуду в лучшем виде. Огурчиков захватить?

— Захвати, — не моргнув, ответила тёща. — Пригодятся.

Я медленно поднял обе ладони и закрыл ими лицо. Потом, подумав, прижал сильнее.

Бездна, услышь меня. Я твой сын, я твой наследник, я никогда ни о чём тебя не просил. Сотри мне слух. Или хотя бы воображение. Представлять личную жизнь моей тёщи и моего деда в мои планы на эту жизнь не входило. И на следующую тоже.

— Ярик, чего скис? — Батя хлопнул меня по плечу, оставив на халате мучной отпечаток. — Радуйся. Семья крепнет.

— Она крепнет в каком-то неправильном направлении.

— Правильных направлений не бывает, — философски заметил пожиратель галактик. — Бывают пельмени и всё остальное. Садись есть, остынут.

Мелкая уже тянула к столу тарелку размером с тазик. Даня усаживал теневого щенка рядом с собой, дядя Боря нежно листал Книгу Истины, не выпуская из рук фарш, а Корней и тёща обменивались через кухню взглядами, от которых у меня чесался грудак.

Пельмени заняли стол, как оккупационная армия.

Гигантские миски дымились в центре, вокруг них теснились соусники со сметаной, плошки с уксусом и нарезанный чёрный хлеб. Пахло бульоном, лаврушкой и, впервые за долгое время, обычным человеческим счастьем.

Столовая гудела. Стая стягивалась на запах со всех концов Логова, и даже дыры в стенах перестали портить настроение. Наоборот, придавали трапезе некий походный шик.

В разгар рассадки в дверях возникла Софья.

Лиса вошла бочком, робко, измотанная до полупрозрачности. Восемь с половиной хвостов волочились за ней устало, а при виде Бати все они разом поджались. Украденная память Алайи, судя по лицу Софьи, орала ей в голос: беги, дурочка, пока цела.

— О, — Батя вытер руки о фартук и пошёл ей навстречу. — Молодая кицунэ. Редкое зрелище, между прочим. Ваше племя обычно до первой сотни лет не доживает, любопытство губит.

Софья попятилась, упёрлась спиной в косяк.

— Ярик… — слабо пропищала она.

— Всё в порядке, — успокоил я её. — Это Батя. Верь ему как мне.

— Батя? — пискнула она. — Но он же… он же…

— Не трясись, — мягко сказал Батя. — У Ярика отличный вкус, я всегда говорил. Стой смирно. Дай посмотрю.

Двумя пальцами Батя коснулся её лба.

Полыхнуло. Откушенная мной половинка девятого хвоста отросла за один удар сердца, распушилась и вспыхнула фиолетовыми искрами. Следом занялись остальные хвосты, и по меху Софьи пробежали волны света, как по гриве северного сияния.

Я почуял, как её аура рванула вверх. Девятьсот лет духовной эволюции, все ступени, все испытания, все медитации на горных вершинах Лиса перепрыгнула за три секунды, между пельменем и сметаной.

Истинная Высшая Кицунэ покачнулась, посмотрела на собственные хвосты круглыми золотыми глазами.

И грохнулась в обморок. Судя по блаженной улыбке, исключительно от счастья. Я метнулся к ней на криоскольжении, успев подхватить в миллиметре от пола.

— Унесите на диван, — распорядился Батя. — Проснётся, накормите. Лисы после эволюции жрут за девятерых.

Я передал кицунэ Дане с Демидом, те утащили спящую Софью на диван в коридоре, а в столовую уже входила следующая гостья.

Ксения Тьери держала спину идеально прямо. Платиновый пучок волосок к волоску, алое платье без единой складки. Только глаза выдавали: серые, пустые, мёртвые. Так смотрит генерал, проигравший главную битву своей жизни и явившийся на трибунал добровольно.

Её Золотое Перо сломалось этой ночью. Контракт с Равновесием аннулирован, вера в Имперский Чистовик умерла. От Мясорубки Уложения остался красивый, безупречно отглаженный футляр.

Она молча села на край стола и сложила руки на коленях, словно ожидая приговора.

Батя поставил перед ней глубокую тарелку с пельменями. А рядом, вместо вилки, положил Перо.

Не то, старое, золотое и казённое. Новое было соткано из абсолютной тьмы, прошитой светом мёртвых звёзд. Оно лежало на скатерти тяжело, как ствол орудия, и еле слышно пульсировало мощью, от которой у меня зачесались клыки.

— Твоё старое Уложение писали идиоты, — буднично сообщил Батя, возвращаясь к раздаче. — Комитетчики, чинуши, трусы. Ты всю жизнь исполняла чужие ошибки, вычитывала чужой бред. Хватит.

Ксения медленно подняла взгляд.

— Этим Пером ты напишешь Обновленное Уложение для Империи. С чистого листа. И в этот раз без соавторов. Ешь давай, остынет.

Секунду ничего не происходило. А потом я увидел, как в мёртвых серых глазах разгорается огонь. Новый хищный, куда страшнее прежнего.

Мясорубка вернулась. Только теперь она не собиралась подчиняться законам. О нет. Ксюша напишет их сама.

— Пельмени, — ровно произнесла Ксения, беря Перо и пробуя его вес, — подлежат немедленному внесению в реестр стратегических ресурсов Империи. Пункт первый.

— Вот это по-нашему, — одобрил Батя.

Пир набрал обороты, и я позволил себе просто сидеть и наблюдать.

Зрелище того стоило.

За дальним концом стола, с идеально прямыми спинами, восседали три элитных межпространственных ликвидатора. Снимать броню им не позволяла паранойя, поэтому Кросс, Веста и Монолит с ювелирной точностью пропихивали пельмени через нижние вентиляционные щели своих шлемов. Один пельмень, пауза, скупое движение, следующий пельмень. Конвейер смерти переквалифицировался в конвейер завтрака.

— Протокол приёма пищи в полевых условиях, — прокомментировала Веста, поймав мой взгляд. — Отработан на двенадцати мирах.

— А сметана в протокол входит?

— Теперь входит, — после паузы признала она и подтянула соусник поближе.

На каминной полке пировал Чатик. Комок пушистой сажи отрастил с десяток теневых щупалец и закидывал в себя пельмени с жадностью, недостойной существа без пищеварительной системы. Сотни глазок светились и складывались в довольные узоры: 🥟😋, потом 🐺👍, потом нечто, что я предпочёл не расшифровывать при беременных.

Омоложенный дед Корней ухаживал за Еленой Викторовной. Галантно, по-гусарски, подкладывая ей сметану с таким видом, будто преподносил трофейное знамя. Тёща принимала ухаживания с невозмутимостью сфинкса, но сметану, я заметил, не отодвигала.

Мелкая уминала четвёртую тарелку, Анжелика и Водяра о чём-то шептались, дядя Боря ел, не выпуская из-под локтя Книгу Истины. Даня под столом скармливал пельмень теневому щенку, думая, что никто не видит.

Я отхлебнул чаю и на мгновение позволил себе поверить, что всё закончилось хорошо.

Зря, конечно.

Батя доедал.

Делал он это подчёркнуто по-человечески, с какой-то почти крестьянской обстоятельностью. Оторвал кусок чёрного хлеба, тщательно вымакал остатки сметаны и бульона, отправил в рот, прожевал. Вытер губы льняной салфеткой, аккуратно сложил её вчетверо.

Потом откинулся на спинку стула и медленно обвёл взглядом стол. Шум стих сам собой. У Стаи хорошие инстинкты.

— Спасибо за гостеприимство, детишки, — буднично произнёс Батя. — Ремонт у вас тут симпатичный, дыры придают воздуха. А теперь пакуйте чемоданы. Даю три дня на сборы.

Чай пошёл у меня не в то горло. Я откашлялся, стукнул себя кулаком в грудь.

— В смысле пакуйте? Куда?

— Домой, — Батя пожал плечами. — В наш родной мир. Каникулы окончены, Ярик.

— Какие ещё каникулы⁈ — Мелкая взвилась со стула, размахивая вилкой с недоеденным пельменем. — Пап, ты чего⁈ У меня тут спа-салон с Соней на носу! У меня Игорёк! Мы только базу отстроили, Ярик весь город под себя подмял, разжевал и проглотил! Никуда я не поеду!

— Поедешь.

— Не поеду! Я тут прописана! У меня грядки!

И тогда Батя встал. Медленно, без рывков, отодвинув стул. И фартук в мелкий цветочек внезапно перестал быть смешным.

Воздух в столовой загустел до состояния смолы. Гравитация удвоилась разом, без предупреждения, вдавливая всех в стулья. Я услышал, как скрипнула броня Охотников, как звякнула посуда, как Чатик на камине сплющился в блин и погасил все глазки до единого. Даже теневой щенок под столом перестал грызть ножку и лёг на брюхо.

Лава в глазах Безумного Бога вспыхнула так, что по стенам заплясали рваные тени. Комната вспомнила, кто в ней находится. Не ворчливый батя в фартуке, не лепщик пельменей. Первородная сущность Бездны, пожиратель галактик, Монстр, от чьего присутствия ломаются приборы и переписываются физические константы.

— Это не обсуждается.

Голос его лишился всех отцовских интонаций. Так, наверное, звучит приговор мироздания, когда его зачитывают без права обжалования.

— Наследники должны сделать первый вдох в родном измерении. Жён забираем с собой. Обеих. Игорька пересадите в горшок. Через три дня мы уходим.

Гробовая тишина накрыла стол.

Анжелика сидела белая, инстинктивно прикрыв ладонями живот. Водяра рядом с ней сжала её руку, и лепестки её платья свернулись в тугие испуганные бутоны. Мелкая застыла с открытым ртом, вилка так и висела в воздухе. Ксения Тьери, не мигая, смотрела на отца, поджав губы. Её рука сама что-то быстро записывала новым Пером, и я почти уверен, что это был протокол.

Давление схлынуло так же внезапно, как навалилось. Гравитация вернулась к заводским настройкам, воздух снова стал воздухом.

Батя развязал фартук, аккуратно повесил его на спинку стула и как ни в чём не бывало направился к раковине мыть руки. Обычный уставший мужик после смены. Спина широкая, движения спокойные, домашние.

Стая молчала. Никто не решался даже звякнуть ложкой.

А я сидел и смотрел.

На беременных жён, которых только что назначили к переезду, как мебель. На сестру, у которой отнимали её грядки и Игорька. На Софью, спящую на диване с девятью новенькими хвостами. На Ксению с Пером из мёртвых звёзд. На город за разбитым окном, морозный и притихший, город, который я завоевал, пережевал и подчинил, улицу за улицей, род за родом.

Песочница. С точки зрения Бати, всё это была песочница. Обучение закончено, детишки наигрались, пора домой, во взрослую игру, в Мультивселенную, в Бездну.

Вот только я слишком хорошо знал своего отца.

Батя никогда не торопился. Он мог позволить своим балбесам сидеть в этом мире ещё сто лет, двести, тысячу, заглядывая на пельмени по выходным. Наследники, первый вдох, родное измерение… красивые слова. Верные слова.

Лишь дымовая завеса.

Он дал нам три дня. Существо, для которого эпохи мелькают, как станции за окном, вдруг заговорило дедлайнами. Так ведут себя не боги, наводящие порядок в семье.

Это попахивает эвакуацией. Нет, хуже. Бегством.

Я поставил чашку на стол. Тихо, без стука, и поднялся.

— Отец, — сухо сказал я в широкую спину над раковиной. — Объяснись. В чём реальная причина?