Это что же получается? А? Николая Павловича следовало бы называть Николаем Даниловичем?

Да ну, не может быть! О таком точно бы узнали!

На рубеже нынешнего и прошлого веков и позже при дворе сплетничали, будто Павел признался своему фавориту Ростопчину, что прекратил все отношения с женой и назвал своими только Александра, Константина и Александру. И что к другим детям испытывал презрение.

Бедный Николай об этом знал и очень мучился. Находил в нем объяснение той семейной холодности, с которой столкнулся в детстве.

Он хорошо понимал, что от Павла можно было ожидать чего угодно, любого взбрыка. Например, поверил папаня чужой клевете — и ляпнул гадость, не подумав. В его стиле.

Николай искал этому подтверждение или опровержение, было или не было.

Искал и не нашел.

Он видел, что не похож на старших братьев — ни лицом, ни фигурой. Зато с младшим, с Михаилом, сходство очевидное. И ничего общего с отцом и матерью. Правда, можно найти общие черты с бабушкой и ее отцом.

Это запутало.

Он следил за детьми Бабкина. И не видел никакого сходства. Не похож, и точка!

Данила Григорьевич уже более шестидесяти лет служит во Дворце. Никакой опалы при Павле, только карьерный рост в штате двора цесаревича Александра. И после смерти Павла все у него складывалось хорошо. Николай ценил его за преданность, даже дал денег, чтобы дети получили хорошее образование.

Выходит, отцовство Бабкина — всего лишь грязная байка?

А если правда⁈ А если кто другой приласкал несчастную жену Павла? Двухметровый рост мог подарить какой-нибудь гвардеец…

«Путешествие твое не закончится, доколе на плечах золотой порфир и горностай у мужчин одного корня» — так было в записке, полученной от Айбике. Если она не соврала, можно предположить, что цикл перерождений завершится на первом в роду венчанном на царство монархе. Иными словами, на Николае, если все же Павел ему не родной отец.

И…

Да будь что будет!

Не о том нужно беспокоиться, а в первую очередь, как до Крыма добраться. Поездка ожидается совсем непростой.

Об этом мне сразу сообщил на вечернем перроне вокзала в Москве военный генерал-губернатор граф Закревский, лысый старик с маленькими, но злыми глазками упрямца и самодура.

Прибыли мы с часовым опозданием, перед Тверью задержались из-за снежных заносов. Без малого сутки в дороге. Погодка шепчет!

— Ваше Величество! Куда вы? Зачем такие риски? Ночь почти на дворе! — порывался задержать меня граф, рьяно демонстрируя неподдельные верноподданические чувства.

— Дома у себя порядок наведи, потом мне указывай! — жестко его осек. — Как возки разгрузят, немедленно лошадей. Задержусь больше положенного, пиши отставку.

Закревский обиженно надул губки, не смея дальше спорить. Нахлобучил на лысину фуражку и побежал исполнять.

А что мог возразить? В Москве-то он полновластным хозяином себя выставляет. В отчетах одни раскрытые заговоры и списки высланных из города за малейшую оплошку.

А дочку приструнить не может. Та сочеталась браком с сыном Нессельроде, а потом возьми да укати в Париж, где предавалась открытому блуду. Насилу домой вернули — не к мужу, в отчий дом, — так она и тут оргии устраивает. Говорят, и мать втянула.

Почему царь терпел такое непотребство?

Загадка.

Верно служит, всех гоняет, значит хорош?

Или за неимением гербовой пишем на простой? Лукавый, не переживший декабрьских потрясений 1825-го года византиец искал себе понятных, управляемых админов?

Ох уж эта николаевщина!

Дурное время!

Самодержавие, православие, народность? Русскость вернул стране?

Вернул. А от нижегородского французского не избавил, судя по Закревскому.

Вот и верь после этого историкам!

Палкиным Николая зря прозвали. Разве что за спину. Она точно — прямая как палка. А насчет телесных наказаний — ложь. При нем они были — это факт, но в сравнении с александровской или екатерининской эпохой — святые времена! Смягчал их Николай, каждый год смягчал! Жалел свой народ, как жалеет хозяин свою скотину. Либерализм Александра II не на пустом месте вырос.

Это я о шпицрутенах, не о свободомыслии или, упаси бог, вольнодумстве. Тут все четко. «В России всякий может свободно думать, лишь бы он не болтал своим языком».

Не люблю Николая. Тяжко мне в его шкуре. Чем глубже погружаюсь в его мысли, тем горше. Редкий долдон!

— Сын! Оставляю тебя на хозяйстве. Указ об этом тебе мать отдаст, — сообщил цесаревичу новость, которой он ждал всю дорогу. — Следи за Петербургом, за союзниками, будь они неладны. Но особо не бойся, все их взоры прикованы к Севастополю. Больше войск отправляй на юг.

— Я не подведу, отец!

— Государь! — обратилась ко мне Елена Павловна. — Колебалась, говорить вам или нет… Вы же едете в Крым Меньшикова убрать, да?

— И это в том числе.

— Очень правильное решение! Написал мне Пирогов из Крыма. Не годится Меншиков в командующие. Скупердяй — верно, весь род такой. Сухарь и эгоист — это ли полководец? Как он запустил всю администрацию, все сообщения, всю медицинскую часть. Это ужас! Окружил себя ничтожными людьми, ни с кем не советовался — ничего и не вышло у него.

— Милая Елена Павловна! Если б знать, где найти достойных? — вздохнул я и оборотился к дежурному флигель-адъютанту. — Новости о генерал-лейтенанте Лабынцеве есть?

— Сдает 5-ю дивизию на Волыни. Отправлен нарочный, чтоб поспешал вам на перехват в Херсон.

— Это хорошо. Лишь бы успел.

Офицер развел руками. Дороги в России непредсказуемы. Даже зимой, когда накатывают санный путь.

Меня ждало нелегкое испытание. Особо пугал Днепр. Мост всего один, в Киеве. Но ехать через него — это крюк большой.

Прямая дорога через Харьков на Екатеринослав и далее по правобережью в сторону Николаева и Херсона упиралась в стремную переправу по льду, в широченном месте. Там все будет зависеть от погоды. Потеплеет — переправу закроют.

То же самое и с переправой в Переволочной под Полтавой. Там Днепр хоть и уже, но все забито сплошным потоком из проходящих войск и обозов.

А до Александрова, как сейчас называлось Запорожье, где есть Кичкасская переправа, проскочить левым берегом Днепра очень трудно. Вдарит оттепель — и чернозем раскиснет, превратится в капкан. А чтоб ниже спуститься, в сторону Мелитополя — об этом лучше и не думать. Точно застряну. Все днепровское левобережье ниже Екатеринослава — это, как понял, испытание не для слабонервных.

Любая зимняя переправа — путешествие мучительное и страшное. Тут без риска никак. Только на поддержку Всевышнего уповать, чтобы подарил хорошую погоду, объяснили мне знатоки военной логистики. И после недолгих колебаний предложили воспользоваться Екатеринославской переправой.

Я согласился, положившись на профессиональное мнение.

Подбежал Иванов, гардеробский помощник, возвышенный почти до Бабкина.

— Возки сгружены, Государь! Какие указания? Кто отправляется в первом поезде?

Николай любил не только быстро ездить, но и открытые сани или коляски. В этом был свой резон — при огромной скорости, которую развивали лихие ямщики, риск перевернуться был очень высок. Из открытого экипажа легче выпрыгнуть и тем уберечься от травм.

Правда, не всегда. Кувыркколлегия — так царь называл свое очередное дорожное приключение, когда сломал ключицу.

Но не поэтому я посчитал, что лучше выбрать закрытый возок. Ветер в грудь, мелькающие как штакетник деревья на затяжных спусках, рукотворная снежная вьюга — это здорово на коротком забеге, будоражит кровь. А на длинном, когда предстоит проехать под две тысячи верст, не грех и поберечь здоровье. Мне только не хватало лицо обморозить или пневмонию подхватить. Во-первых, не мальчик, вот-вот седьмой десяток разменяю, сопротивляемость организма уже не та. Во-вторых, намерен делами дорогой заняться, что в открытых санях исключено.

— Первый возок — я и генерал Липранди. Второй — ты, доктор Каррель, а флигель-адъютант… — задержался с ответом, перебирая варианты. — Полковник Чебышев. Его возьму. Все остальные догоняют.

«Доберемся до Херсона, отправлю Чебышева в Кинбурн», — тут же решил я. Он уже успел отличиться в Одессе при захвате парохода «Тигр» в прошлом году. Пусть теперь попробует добыть новый орден при обороне крепости, защищающей устье Днепра, при атаке ее с помощью плавучих блиндированных батарей французов.

А доктор… Доктор в такой дороге точно не помещает. А еще очень интересно посмотреть на молодого Филиппа Яковлевича Карелля. Ведь это он прибежал в Манеж, когда Оля упала с пони. И это он загнал меня-Александра II в кислородный «колокол».

Сколько еще ждет меня таких встреч с прошлым-будущим?

У меня даже мелькнула мысль взять с собой молодого Милютина. Тем более что он оказался уже очень близок к царской семье. Прожил в Гатчине в качестве военного советника всю осень-начало зимы.

Нет, решил я. На всякий случай не стану портить ему карьеру. В этом странном мире военной имперской бюрократии столь много переплетенных нитей, что тронь одну — и посыплется вся конструкция.

Нити человеческих судеб… Я сплетаю их в новые узоры. А некоторые рву безжалостно. Тем, кто заслужил. Такие, как Меншиков. Дай только свидеться, получишь от меня, князюшка, на орехи!

— Все готово! Лучших ямщиков подобрал. Тройки запряжены. Вещи погружены. Можно отправляться, — доложил Закревский, проглотивший обиду как должное и запыхавшийся так, словно лично на коней хомуты надевал.

А что? С него станется. Неистовое рвение, высокомерие с подчиненными и слепое исполнение приказа начальства, «примите уверение в совершенном моём почтении и преданности» — образцовый николаевский служака. «Вот как хорошо быть генералами — нигде не пропадёшь!» Салтыков-Щедрин будто с него своих персонажей писал.

Я подошел к подготовленной для меня тройке. С опаской глянул на бесновавшихся коней, которых с трудом удерживали люди, не давая вскинуться на дыбы. Нырнул внутрь экипажа.

Там меня уже ждал Липранди, напряженный и бледный.

Только плюхнулся на сидение, накинул меховой плед на колени, с улицы донеслось:

— Погоняй!

Залихватский свист. Звонкое ржание.

Возок сорвался с места как пуля.

Непростое это искусство — тройкой управлять. Это тебе не баранку крутить. Удерживать коней бесполезно, только контролировать, чтобы не унесли в канаву, или не сверзили возок с моста, или не приложили о придорожный столб. Вместо руля и педалей — гортанный крик, кнут да поводья. Для каждой лошади своя пара. Чтобы они не перепутались, их пропускали сквозь кольца на упряже, начиная со «зги» — небольшого кольца на дуге рядом с колокольчиком.

— Пади! — пугал прохожих ямщик.

Влекомый горячими свежими конями, подпрыгивая на ухабах, под звон бубенцов царский поезд из двух троек рвался из Москвы.

Полтора часа — и первая смена лошадей. Служки перепрягли с молниеносной скоростью.

И снова в дорогу под малиновый перезвон. При свете луны. Через заснеженные поля и сосновые боры. Глотая версту за верстой.

— Быстро едем! Еще и в ночь. Непривычно, — признался Липранди.

Я, сбросив первое напряжение от бешеной скачки, коротко посвятил его в суть дела. В свои подозрения о действующем при штабе командующего шпионе.

— Есть мнение, — напустил я туману, — что он вот-вот появится.

— Почему?

— В октябре, во время Инкерманского сражения, мы застали англичан врасплох. А еще раньше, при Альме, союзники ошибочно решили, что перед ними лишь часть нашей армии и не стали преследовать отступающие войска. То есть разведка еще не подключилась.

Иван Петрович задумался. Понял, что спрашивать, откуда у меня такая уверенность бессмысленно.

— Британцы давно к Севастополю присматривались, — начал рассуждать вслух. — Еще с тридцатых. Заместитель нынешнего командующего их флота на Черном море, контр-адмирал Лайонс тогда нагло залетел в бухту и провел промеры глубин. Саму крепость и город строил англичанин Джон Аптон. Сейчас наверное в Балаклаве сидит и консультирует, где ловчее ударить. Хватало и частных визитеров с берегов Туманного Альбиона — бывший наместник Новороссии светлейший Воронцов слыл англоманом и принимал их хлебосольно. Под личиной каждого второго путешественника скрывался доглядчик, тертый калач в шпионском ремесле. Так что практически на сто процентов уверен, что разведывательная сеть задолго до войны была раскинута широко. Особенно среди татар.

— Они предатели! — презрительно оттопырил я нижнюю губу.

— Ожидаемо, — тряхнул кудрявым седым чубом Липранди. — Проблема в том, что они мелкие исполнители, связники, наблюдатели. Никто их в главную квартиру не пустит. Тут птица иного полета, как бы ни в генеральских эполетах.

— Вот и займитесь.

Генерал-майор оказался удачным спутником. До первой большой остановки с перекусом развлекал меня рассказами из своей бурной жизни.

Например, о том, как в Париже по совету Видока устроил у себя в квартире шикарный стол, за который приглашал разное отребье. Все диву давались, как он якшается с подобными уголовными типами. А они возьми да пригодись. Помогли раскрыть заговор Черной булавки — тайной организации отставных французских офицеров, готовивших свержение Бурбона.

— Да что я! Граф де Витт, мой учитель, — вот кто был непревзойденным шпионом. К самому Наполеону в доверие втерся. А потом, через много лет, все тайны польских повстанцев повызнал.

— А что с декабрьскими бунтовщиками? Прошляпил?

Липранди странно на меня посмотрел.

— Запамятовали, государь? Генерал от кавалерии де Витт лично произвел расследование и в октябре 25-го года прибыл к царю Александру с докладом. Назвал имена заговорщиков — Бестужева, Рылеева. Почему ваш венценосный брат проигнорировал столь страшное известие, то мне неведомо.

Я навострил уши. Тема последних месяцев жизни Александра I меня интересовала необычайно. Там столько загадок, столько слухов и легенд. Чего стоила одна только версия о том, что император не умер, а подался в отшельники. Вот смеху-то будет, если это правда. Очнусь не в Таганроге, а в глухом скиту. И чем тогда мне заняться?

Ничего нового Липранди добавить не смог. Он сам побывал под следствием, вспомнилось мне.

— Мне сказали, что тебя за штат МВД вывели в прошлом году. Почему? За дело петрашевцев?

Генерал нахмурился и все рассказал без утайки:

— Начал я готовить доклад о взяточничестве. На том и погорел. Никто не хочет, чтобы вы правду узнали.

Заинтересовал! Начал его расспрашивать.

Липранди оживился. Поведал мне свою теорию о типологии мздоимства. Он выделял четыре типа.

«Лихоимство» — казнокрадство, прямое хищение.

«Вымогательство» бессовестных следователей.

«Подкуп» чиновников для совершения должностных преступлений.

И «сребролюбие» — поиск доходных мест, часто для расчета с кредиторами.

— Эка ты по полочкам все разложил! А если бумажку в конвертике поднесут по итогу дела? Как с этим?

— Добровольные подношения в качестве благодарности или оплату чиновниками сверхурочной работы преступлением не считаю.

Я посмеялся и тут же поручил ему заняться хищениями в армии помимо всего прочего.

Липранди покачал головой.

— Трудно с этим, Ваше Величество. Любой командир полка, получив должность, спешит вознаграждать себя за годы лишений. А война, она обогащает. Есть десятки способов принажиться, не особо конфликтуя с законом. Трону командиров, кто командовать будет?

— А ты генералов тронь. Этих нахлебников у меня много. Есть кем заменить. С толковыми, правда, беда.

Остановка с завтраком случилась у неприметного придорожного кабака, когда рассвело. Аккурат перед Тулой.

Чебышев заколотил кулаком в ворота.

Их распахнули заспанные мужики в драных архалуках, накинутых на плечи. Узнали, кто приехал. Принялись отбивать поклоны без особого удивления и охов-вздохов.

Тройки въехали в просторный двор.

Иванов, прижимая к груди погребец, поспешил объясниться:

— Не узнали, Ваше Величество? Вы тут изволили как-то раз отобедать с генерал-адъютантами. Мне Бабкин подсказку дал.

Меня проводили в тесную просто обставленную комнату с дощатым столом.

Иванов раскрыл погребец, предъявив миру набор бокалов и столовых приборов в главном отделении. Из другого подал мне чистое полотенце.

Испуганный кабатчик притащил горшок горячих щей. Потом квасу в глиняном кувшине с широким горлом, бутылку домашнего полугара и огуречного рассола в отдельной рюмке. Последнее — лично для меня. Так распорядился Осип.

— Пейте, коль охота. По чарке под супчик самое оно, — разрешил спутникам потешить утробу.

И сам бы не отказался. Но нельзя. Не поймут.

Пришлось довольствоваться рассолом. Полезная штука. И антиоксидант хороший, и пищеварению помогает.

Успокаивая себя этой мыслью, выпил и принялся хлебать сытное варево. Прямо из горшка — тарелки не полагались.

Остальные не отставали. Но не торопясь. Ложки в горшок окунали только после меня. И за мясом на дно не тянулись. Первый кусок — мой.

— Хорошо! — отвалился от стола, довольно похлопав себя по пузу. — И поели знатно, и едем ходко. За сколько до переправы доберемся, кто знает?

— Если в городах не задерживаться, за три дня можем успеть.

Так оно и вышло, даже на полдня раньше.

Задержки случались, но не из-за гостеприимства губернского начальства — его я игнорировал, — а из-за метелей, когда дорогу заметало так, что ямщики боялись ее потерять. Потом нагоняли. Хотя бывало, что возки проваливались на открытых участках, где ветром наметало глубокие сугробы. Пару раз случилась и кувыркколлегия. Обошлось без травм, не считая нескольких загубленных лошадей. С опережением на сутки впереди мчались фельдъегери и успевали все подготовить на почтовых станциях, действуя порой кулаком, а то и саблей в ножнах.

Днем 24-го января мы добрались до Екатеринослава, вернее до противоположного днепровского берега.

Отсюда город смотрелся странно. Несколько больших домов на горе, словно укороченный хохол на бритой башке запорожского казака, а внизу раскинулись в беспорядке жилые кварталы.

У переправы меня поджидала группа пеших жандармов, прибывших заранее из Харькова, чтобы помочь с переходом по льду. В их глаза читался неприкрытый страх. Спорить со мной не решились, лишь попросили выйти из возка и идти пешком.

Причину их страха понял, когда посмотрел внимательнее на длинную ледовую трассу с редкими точками медленно двигавшихся в сторону Екатеринослава возов. Их тащили волы.

Январское солнце играло на торосах, загромождавших днепровский лед тут и там, словно река никак не желала покориться и всю зиму шалила, то размерзая, то смерзаясь, а то и пускаясь не ко времени в ледоход. А еще промоины — большие темные круги на огромном покрывале цвета слоновой кости. Санный след с выступающей в колеях черной водой вился между предупреждающих флажков на тонких древках, вмороженных в лед.

— Вперед! — бесстрашно скомандовал всей честной компании и ухватился за возок.

Мои спутники последовали моему примеру.

Осип, а вслед за ним Чебышев усиленно крестились.

— Пронеси, Всевышний! Не оставь защитой!

Лошади испуганно фыркали, стригли ушами.

Щелкнул кнут, возок дернулся. Я прозевал этот момент и чуть не распластался на льду.

— Поспешайте, Ваше Величество! — вырвалось у тут же растерявшегося жандарма.

Махнул ему свободной рукой и, путаясь в длинной шинели, попытался приладиться к скорости покатившегося возка.

Следом двинулся возок доктора Карреля.

Полковник Чебышев, наплевав на спутников, прибавил ходу и поравнялся со мной. Решил подстраховать?

Ярко светило солнце, скрипел лед под полозьями, звенел колокольчик, лошади разбрызгивали студеную воду, шлепая копытами по лужам. Мои высокие юфтевые сапоги очень быстро промокли.

«Не к добру это», — испугался я, но продолжал шагать.

Флигель-адъютант пыхтел за плечом.

Пройти нам требовалось что-то вроде полутора километров — и каждый метр давался с трудом, бил по нервам, навязывал кошмары. То чудилось, что припорошенный лед прогибался под ногами, то пугали треск, скрип, похожий на стон, громкий всплеск воды или расходящаяся на глазах трещина — змейкой, а не кольцами. Я уже взопрел под шинелью и все ломал голову, не стоит ли опередить возок и идти первым.

Ну опережу? С какой скоростью лучше двигаться — быстро или медленно, осторожно?

Несмотря на все мои страхи, наш кортеж из пеших и конных уверенно приближался к противоположному берегу.

— Матерый лед, царь-батюшка! — крикнул мне возница, сверкнув белыми зубами на черном лице.

Этот русский мужик, доставшийся нам на последней почтовой станции перед Днепром, не проявлял ни капли беспокойства. Казалось, он даже успевал подремать на облучке, убаюканный мерной поступью его лошадок. Ледовая переправа его не пугала.

— В генваре страшнее, чем по декабрю. Ну да бог не выдаст, свинья не съест, — сказал он, еще когда спускались к реке.

Спасибо! Успокоил!

Когда до берега оставалось всего ничего, когда, казалось, что еще всего ничего и вот она, долгожданная твердая земля, за спиной раздался жуткий треск.

Оглянулся.

На моих глазах передок возка доктора Карреля точно нырнул в яму, лошади издали долгое, плачущее ржание, и, будто с издевкой, звенел колокольчик, такой неуместный сейчас, когда льдины вставали на бок, крошились, тонули и черная вода хлынула в разные стороны.