Я сурово посмотрел на флигель-адъютантов.
— Найдете генерала Липранди и объявите ему, что он завтра отправляется со мной в Крым. Чтоб как штык был на вокзале к назначенному часу.
— Так он же в Крыму, — изумился Ахматов.
— Не генерал-лейтенант Павел Петрович, а его брат, генерал-майор Иван Петрович, — подсказал фон-Мирбах.
— Тот самый⁈ — ахнул Гербель и побледнел.
Реакция понятна. Вряд ли кто-то мог вообразить, что я выберу в спутники этого человека. Личность настолько скандалиозную, авантюрную, обросшую самыми невероятными слухами и настолько сотканную из противоречий, что разгадать ее оказалось не под силу даже будущим историкам. Ивана Липранди называли гением разведки и сыска, блестящим аналитиком, знатоком Османской империи. А еще двурушником, доносчиком, провокатором без стыда и совести.
Все было — и гений, и злодейство, и буйство натуры испано-мавританских кровей. Где только не успел отметиться Иван Петрович. В Париже, во время его русской оккупации, работал вместе со знаменитым сыщиком Видоком и многому у него научился. Донес на декабристов — чтобы выкрутиться на следствии, а не по велению долга. Дружил с Пушкиным. Сфабриковал дело петрашевцев, чуть не отправив на эшафот Достоевского. Блестяще поставил военную разведку перед русско-турецкой войной 1828–1829 гг.
Он-то мне и нужен. Жандармы следили за политической обстановкой, совершенно забросив контрразведку. Славная Особенная канцелярия времен Заграничных походов была давным-давно упразднена, все ее наработки по выявлению шпионов пропали. Российская империя могла лишь похвастать серьезными успехами в плане международного шпионажа, внедрением в высший европейский свет агентов влияния. В основном, как ни странно, женского пола. В общем, Липранди придется начинать практически с нуля.
— Еще мне нужен генерал-лейтенант Лабынцев. Кто-то знает, где он?
Полковник фон-Мирбах кашлянул, привлекая внимание.
— Его недавно отстранили от командования 5-й дивизии. Где сейчас, не могу сказать. Это нужно в инспекторском департаменте военного министерства интересоваться.
— Ну так узнайте!
— Уж ночь почти на дворе…
— Исполнять! Всех нужных чиновников разыскать и навести справки!
— Слушаюсь! — быстро сказал барон.
— Действуйте! — гаркнул я и на всякий случай продублировал, что нужно сделать:
— Отправить фельдъегерей. Министров призвать во дворец, да за компанию с ними Орлова с Дубельтом, главных наших жандармов. Липранди передать мой приказ и разузнать, где Лабынцев. Ах да, еще распорядитесь, чтобы подготовили мой поезд.
— Уверен, Петр Андреевич уже занимается, — польстил Клейнмихелю фон-Мирбах. — Вы же его знаете: когда надо, он стальным тараном стенку пробьет.
Да уж, этого у графа не отнять. Если еще государственные деньги умел бы считать, цены бы ему не было.
— Ваше Величество! — сунулся в дверь Гримм. — Императрица изволит вас принять в своих апартаментах.
Цукнув еще разок флигель-адъютантов, поспешил за камер-фурьером. На второй этаж в покои императрицы.
Карабкаясь по лестнице, неожиданно для себя ощутил боль в ногах. Не такое уж крепкое тело мне досталось. Может, по этой причине Николай переехал с третьего этажа, где кабинет был куда просторнее и светлее? До шестидесятилетия осталось чуть больше года, и это чувствовалось.
С элегантной осенью рассталась и Madame Nicolas, как царь в шутку называл свою любимую супругу. В этом прозвище отражалось его страстное желание доминировать над хрупкой красавицей, которую не пощадило безжалостное время. Над той самой прусской принцессой Шарлоттой, увидев которую впервые придворные дамы воскликнули:
— Какая прелесть! Кто это такая? Мы будем ее обожать.
Обожать, оберегать, баловать, потакать прихотям, дарить роскошные апартаменты — все для нее, для этой кокетки, любительницы танцевать до упаду, наряжаться в дорогие платья, сорить деньгами, веселиться и всех очаровывать. Мало кто догадывался, что творилось в душе этого воздушного существа.
Николай знал.
Она жила в тени смерти, и с каждым годом эта тень сгущалась все больше и больше.
«Гений чистой красоты», как назвал ее Жуковский, увядал на глазах. Одиннадцать беременностей за двадцать лет — и только семь выживших детей — не прошли бесследно. Последняя, в 1836-м, и вовсе завершилась выкидышем. Тяжело пережила она и смерти дочери и двух внуков. Но больше всего на нее влияли проблемы со здоровьем. Сохранив хрупкость, изящество и благородную величавость, она выглядела изможденной, лишенной жизненных сил. Потускнел матовый нежный цвет кожи. Черты лица как будто «осели», стали заметны нервные конвульсии. Только недавно перенесла настолько тяжелую болезнь, что из Крыма примчались сыновья, Николай и Михаил. Думали, что все, конец. Но она выкарабкалась.
Тень смерти. Кто бы мог подумать, что она на пять лет переживет любимого Никсу?
Александра Федоровна встретила меня в Малиновой гостиной. Белое платье, украшенное кружевом и лентами, воздушная вуаль на голове, и все это на фоне «пурпурно-королевских» стен. Императрица стояла, опустив руки и создавая своим обликом ощущение достоинства и некоторой неприступности. Маленький белый цветок в красно-золотой клетке. Сравнение вполне уместное, если вспомнить ее детское прозвище «Бланшфлер».
— Моя птичка! — обратился к ней, воспользовавшись памятью царя. — Как твое самочувствие сегодня?
Невольно поймал себя на мысли, что испытывал чудовищную неловкость. Эта маленькая женщина, Александра Федоровна Первая, вызвала у меня чувство глубокого уважения, даже трепета. Ее грациозные манеры, глаза, полные любви и печали, какая-то врожденная царственность — на ее фоне я чувствовал себя мужланом. И самозванцем, коим и являлся. С Алекс, Минни и дусей ничего подобного не было.
Семья считала и будет считать ее своим ангелом-хранителем, воплощением добра. По праву. Она никогда не лезла в государственные дела, но всегда была готова прийти на помощь. Николай I даже не подозревал, какие силы в ней таятся. При нем держалась в тени, но после его смерти показала себя во всей красе, в моще хрупкой женственности, способной горы свернуть. Стоило лишь сыну ее попросить.
После Крымской войны возникла проблема с базированием русского флота в Средиземном море, когда его пришлось убрать из Чёрного моря по решению Парижского конгресса. До чего же изящно и элегантно вдовствующая императрица решила этот вопрос! Щелчком пальца! Раз — и в сардинском Виллафранка нашим морякам отвели стоянку. За одно это деяние ее следовало бы носить на руках.
— Все по-прежнему, Ник, слабость не уходит, — с небольшим усилием ответила императрица. — Чем займемся? Может, помузицируем?
— Нет, — мотнул я головой, а жена повторила. У нее это вышло непроизвольно — проявилось нервное расстройство. — Давай просто посидим вдвоем. Я завтра уеду. Надолго.
«Если не навсегда», — чуть не сорвалось с губ.
Императрица печально вздохнула.
— Ты все-таки решился. Задерживать тебя не имею права. Я буду за тебя молиться.
Она не спросила, куда я собрался. Догадалась.
— Соберу подарки для Никсы и Миши. Надеюсь, Саша и Кости останутся в Петербурге?
Никса — это сын Николай, а Кости — с ударением на первом слоге — это Константин. Он занимался морскими делами, стараясь быть максимально полезным. А Миша и Николай вернулись в Крым, когда убедились, что тревога за маму исчезла.
— Да. Не хочу рисковать наследником. Он лишь проводит меня до Москвы.
Александра Федоровна приблизилась ко мне вплотную и, задрав голову, взяла за руку. Тихо попросила:
— Пойдем в мой Цветник. Посидим в тишине.
Не отпуская моей руки, она повела меня через анфиладу комнат в свое любимое место — в зимний садик или, как его еще называли, Оранжерею. Этот удивительный зал в покоях императрицы на втором этаже появился после пожара 37-го года и последующей перестройки Дворца.
За окнами зима, а тут цвели тропические растения, благоухая яркими ароматами, щебетали канарейки, порхали пестрые попугаи и журчала вода в мраморном фонтанчике.
Последствия тяжелой болезни, они еще чувствовались. Даже этот короткий переход «моей птичке» дался нелегко. Кое-как спустилась с моей помощью по небольшой мраморной лестнице. Доковыляла до уединенного грота, где стоял столик и два кресла.
Я помог ей усесться. Приказал слугам подать горячий шоколад, чтобы подкрепить силы.
Сидели молча. Смаковали густой напиток, слушали шорох листьев, разглядывали игру света от зажженных люстр на мозаичном мраморном полу. Было так тихо, что мы слышали, как в камине на втором уровне зала потрескивали, сгорая, дрова. Их жар вместе с паровыми трубами создавал комфортную для растений температуру.
— Ты помнишь, как впервые напоил меня водкой, заверив, что этот напиток согреет душу? — прервала наше молчание Александра Федоровна неожиданным вопросом.
— Напоил — сильно сказано, — улыбнулся я, быстро все вспомнив.
— Я тогда едва не задохнулась, а ты хохотал до колик, а потом целый час извинялся и целовал мне руки.
— Почему ты сейчас вспомнила?
Императрица замерла. Развернула ко мне восковое лицо. В глазах застыли слезы.
— Если ты уйдешь навсегда, я этого не переживу. Ник, обещай мне, что не будешь рисковать.
Ее слова вогнали меня в краску стыда. Не нашел ничего лучше, как аккуратно и нежно похлопать по ее маленькой ручке.
— Обещаю. Но ты же понимаешь: служение Отечеству превыше всего.
— Понимаю, — вздохнула она, и мы снова погрузились в молчание.
Через полтора часа полковник фон-Мирбах доложил, что прибыли министры.
— Опять будешь полночи работать? — вздохнула жена, погладила по лицу и отпустила.
Тяжело. Находиться в ее обществе — как пытка. Вот такая она удивительная женщина, даром что родом из Пруссии. Один только абрис твердо сжатых губ чего стоит! Высший класс, настоящая «голубая кровь».
Хотя, не исключаю, что многое нафантазировал.
С чувством скверно выполненного долга вернулся в свой тесный кабинет.
За мной гуськом потянулись министры. Они с трудом расселись, заняв диван и все стулья. И съежились под моим расстрельным взглядом.
МВД — Дмитрий Гаврилович Бибиков, инвалид войны 1812 года и пустой, как бутылка из-под «Вдовы Клико» после гусарской пирушки. Бумаги подписывал, не читая, но хотя бы не лез с глупыми инициативами.
Канцлер Карл Васильевич Нессельроде, внешние сношения. Карлик, но глыба как дипломат, хоть и не без греха. Его поносили все кому не лень, но я-то знал, что это именно он подготовил успех нашей дипломатии на Парижской конференции, когда тень Николая перестала на него давить. И это именно ему, а не Горчакову, принадлежит концепция «Россия сосредотачивается» (Горчаков просто облек ее в громкую фразу). Вопиющие ошибки правления Николая на международной арене принадлежали не министру-гурману, а самому царю. За одним исключением. В 1841 году он имел смелость (и глупость!) утверждать, что англичане нам не враги, ибо у нас нет общих границ. И с австрийцами перемудрил. Короче, неоднозначный.
Умница граф Павел Дмитриевич Киселёв, министерство госимуществ. Луч света в этом темном царстве.
Бестолковый военный министр Василий Андреевич Долгоруков, не сделавший ровным счетом ничего, чтобы исправить сделанное — вернее, несделанное — своим предшественником графом Чернышевым.
Пётр Фёдорович Брок. Как наш главный финансист — ни богу свечка, ни черту кочерга. Его масштабная эмиссия кредитных билетов привела к расстройству денежного обращения.
Блистательный граф Алексей Фёдорович Орлов. Опытный и удачливый дипломат, ловкий политик и… полный ноль как глава III Отделения и корпуса жандармов.
За него работал прибывший с ним Леонтий Васильевич Дубельт, пожираемый желанием занять пост шефа. Интриган, пробы негде ставить.
Одним словом, командой мечты это сборище не назовешь.
— Наверное, уже слышали, что уезжаю в Крым.
Министры заерзали. Робко начали возражать. Упирая на то, что в случае неуспеха он будет связан с моим именем.
— Поражение так или иначе будет связано со мной. Все стрелки на меня переведут. И вы будете первыми, кто об этом скажет. Чтобы прикрыть собственную некомпетентность.
— О каком поражении вы толкуете, Государь⁈ — взвился Орлов.
— По-ра-же-ни-е! — выразительно произнес я по слогам. — Неужели непонятно, что мы проигрываем войну?
Все деланно возмутились. Все, кроме Киселева. Павел Дмитриевич твердо меня поддержал:
— В долгосрочной перспективе всё к этому ведет. Мы не можем конкурировать с промышленной Европой. Они могут себе позволить модернизацию в ходе боевых действий, а у нас казенные заводы работают на износ, чтобы восполнить расход порохов. А скоро и платить будем нечем, дефицит бюджета астрономический, до 700–800 миллионов к концу года дойдет.
Он сердито посмотрел на Брока. Министр финансов виновато развел руками:
— А что мне делать? Вывоз хлеба сократился в тринадцать раз, сала — в четыре, льна — в восемь….
Остановил его резким взмахом руки.
— Ну уж точно не сиднем сидеть! С этого дня жесткий контроль за военными расходами. Никаких сверхсметных ассигнований. Воровство выжигать каленым железом. Урезать до минимума расходы на содержание аппарата, привилегии отдельных учреждений. Придумать, как поддержать критически важные для военного производства отрасли — металлургию и оружейные заводы. Бороться с недоимками, например, брать налог натурой — продовольствием, фуражом для армии. Поднять косвенные налоги — на товары, потребляемые имущими классами. Запомнил?
— Запомнить-то запомнил, но не мне же с казнокрадами и военными интендантами собачиться?
— Это ты верно заметил. Орлов…
Я посмотрел на расплывшееся в улыбке графа и обратился к Дубельту.
— Леонтий Васильевич, ты уж расстарайся. По инструкции Третье отделение должно выявлять злоупотребления в государственном аппарате, но ни перед одной из экспедиций не поставлена задача борьбы с казнокрадством. В сложившихся обстоятельствах усматриваю в этом преступную халатность. К черту пока политический сыск, кидай на искоренение взяточничества и воровства в крупных размерах первую экспедицию.
— Да как же можно? — послышались недоверчивые возгласы.
— Каком кверху! — рассердился я. — Махинации с армейскими поставками в военное время считаю делом политическим, и странно, что вам это приходится объяснять. Долгоруков не справился, — махнул рукой в сторону военного министра, заставив его отшатнуться. — Поставки в войска нарезного оружия и продовольствия погублены.
— Я подам в отставку, — задыхаясь, выпалил Василий Андреевич.
— Да подавай! Насильно никого не держу. А решишь остаться, изволь крутиться как белка в колесе. Хоть из кожи выпрыгни, но дай результат! — хлопнул ребром ладони по столу. — Распустил всех! Меншиков совсем обнаглел. Не рапорты, а отписки. Что в действительности в Крыму происходит, непонятно. Чего он ждет? Впрочем, черт с ним. Доберусь до Крыма, он первый, кто на выход.
— А кто вместо него? — с жаром спросил военный министр, предчувствуя, что такие пертурбации в действующей армии открывают нехилые перспективы.
— Лабынцев!
— Кто⁈ — не поверили своим ушам министры. — Генерал-лейтенант?
— Генерал, — уточнил я, — имевший на Кавказе самую блестящую репутацию.
— Он же грубиян редкостный. С ним потому и не сработался светлейший князь Михаил Семенович Воронцов. И по старшинству ниже многих… — принялись меня отговаривать возмущенно-озадаченные министры.
— Мне такой и нужен. Не паркетный шаркун, а тот, кто не постесняется правду-матку в глаза резать. И умеет побеждать в отличие от остальных.
— Невероятно.
— Не спешите пугаться. Может, он еще не согласится.
«Как же, не согласится, держи карман шире», — подсказали мне насмешливо-удивленные взгляды.
— Что будет, если к лету удастся выкинуть войска союзников из Крыма? — задал я самый сложный вопрос.
— Боюсь, война на этом не закончится, — выдал свой приговор Орлов. — Они скорее попробуют перенести боевые действия на Кавказ, как изначально предлагали англичане. Но французы апеллировали к Наполеону, который хотел идти на Крым. Ссылка на такой авторитет оказалась решающей.
— Ооо! — восхитился я. — Откуда знаешь?
— Разведка не всегда даром свой хлеб ест, — самодовольно ответил граф и похлопал себя по упитанному брюшку.
— Сперва по Керчи ударят, — нежданно-негаданно блеснул стратегическим чутьем Долгоруков.
— Точно! Керчь нужно эвакуировать и бросить туда достаточно пионеров и рабочих, чтобы спешно возводили укрепления. Пролив нужно удержать любой ценой. Не провали мне дело, министр!
— А зачем нужна эвакуация? — удивленно сверкнул стеклышками очков Брок.
— Так будет правильней всего, — уклонился от ответа.
А как по-другому? Сказать, что Керчь переживет настоящее военное преступление со стороны «джентльменов»? С насилием над женщинами, повальным мародерством и сожжением домов? Сообщу — не поверят. Русский мир отстал от прогресса на десятилетия — и в дерьмовом его проявлении тоже.
Как легко, барственно Россия простила сожжение Москвы. А потом обдурили нашу аристократию учителя-французы. Внушили благоглупости о превосходстве Европы, материальном и интеллектуальном. Очнитесь! Скоро и до концлагерей дойдет, вот вы удивитесь, романтики!
Предшествовала керченской мерзости сдача города без единого выстрела. Как доберусь до Крыма, нужно не забыть сменить местного коменданта Врангеля. Трус и подлец. В Оренбург его, а лучше на каторгу. Пущай декабристов стережет.
— То есть полагаете, что спасением Севастополя мы решающего успеха не добьемся? И замириться не сможем? Что скажешь, канцлер?
— Непонятно, — честно признался Нессельроде. И без того его брезгливо-жалкое лицо приняло и вовсе страдальческий вид. — Пока Вена играет свою подлую роль, проводит военные демонстрации на нашей границе, в союзниках будет жить надежда втянуть ее в войну. Это все министр Буль, его происки. Ни австрийские генералы, ни император Франц-Иосиф не хотят с нами сражаться. Что не снимает с них вины за презренное двоедушие. И с нас — за то, что понадеялись на благодарность. Моя вина!
Не в бровь, а в глаз. И честно. Изначально министр выступал против Венгерского похода, спасшего Австрию. Но подчинился воле монарха и сыграл ключевую роль в реализации этого курса.
Он вообще был убежденным консерватором и панически боялся любых революций. Что, впрочем, не снимает вины с Николая, возмечтавшего о лаврах спасителя Европы. Карл Васильевич дипломатично взял все на себя. Спасибо, конечно, да только все в курсе, как было на самом деле.
Вообще, оба хороши. Лопухнулись на ровном месте. Ни император, ни Нессельроде не могли вообразить, что Вена, не успев оправиться от потрясений революции 1848–1849 годов, решится поставить барьер русской экспансии в направлении Балкан. Ловко придумали, этого у них не отнять. Заберем Дунайские княжества, решили австрийцы, и привет родителям, то бишь спасителям. Нет общей границы с османами в Европе, воюйте на Кавказе. А с Балканами мы сами разберемся. В своих интересах.
Неплохо, очень неплохо все рассчитали.
Одного не учли. Пруссии, заждавшейся своего Бисмарка. А он придет. Очень скоро. Десяти лет не пройдет. И даст вам по попе под Садовой. И будете вы пятки лизать Берлину. И подставите его точно также, как нас. Фатально.
Ненавижу…
Пришло время домашней заготовки.
— Слабое место Вены — ее финансы. Нужно придумать, как ударить в него побольнее. Есть идеи?
— Можно по дипломатическим каналам тайно намекнуть европейским партнерам, что военный бюджет Австрии трещит по швам. Это может осложнить цесарцам доступ к международным кредитам, — подсказал Нессельроде.
— Толково! Сделай так, канцлер. Как можно быстрее. И намекни, что каждый агрессивный шаг в нашу сторону не останется без ответа, что жизнь долгая и придет время каждого платить по счетам.
— Можно и веселее кое-что придумать, — испросив разрешения Орлова, подключился Дубельт. — Наше главное тайное оружие в Европе, княгиня Ливен. Она может по своим связям намекнуть, что самое умное сейчас — начать играть против австрийских бумаг. То же самое можно сделать через госпожу Колергис. У нее обширные связи среди французских банкиров.
Княгиня Ливен, сестра почившего всесильного Бенкендорфа, много лет работала на русскую разведку в Европе, действуя с успехом во Франции и Англии. Ее усилия трудно переоценить, через ее парижский салон пришла вся элита Франции, включая того самого Гизо, который написал дерзкое письмо Николаю. А Меттерних был ее личным другом.
А племянница Нессельроде, Мария Калергис, участвовала в заговоре Луи-Бонапарта, который превратил его в Наполеона III. В ее доме в Париже весело, мягко говоря, развлекались практически все генералы, воюющие сейчас в Крыму. Включая даже маршала Сент-Арно, командующего французскими войсками и скончавшегося через неделю после битвы на Альме. Мы тогда потерпели первое поражение в Крыму, так что его смерть — слабое утешение.
Тяжелое оружие тайной дипломатии в нежной оболочке, эти две русские красавицы, старая и молодая, вынуждены были покинуть Францию, когда началась война. Но связи сохранили. Именно это и имел в виду Орлов.
Я об этих хитрых возможностях не знал. Память Николая выдала весь расклад. Уже какой-то плюс от совещания!
— Действуй, Орлов! И не брезгуй славянским фактором Австрийской и Османской империй. Нужно попытаться как-то раскачать сербов, болгар, хорватов, русинов, поляков и прочих. Даже венграм намекнуть, что можно и переиграть с их потерянной мечтой о независимости.
— С момента, как война для России из наступательной превратилась в оборонительную, балканцы утратили надежду на успех восстания, — нахмурился граф. — А про австрийских славян мы и не думали.
— И напрасно. Не обязательно восстание. Достаточно пустить слухи, напустить туману в немецких газетах, спровоцировать любое брожение, протесты. По любому поводу. Хоть из-за разбавленного пива. Вена перепугается и оттянет часть войск от нашей границы. А нам этого и надо.
— Но Ваше величество! — возмутился Долгоруков, выразив общее недоумение, куда подевался «рыцарь на троне». — Так не воюют!
— Ты это расскажи французам с англичанами. Интересно было бы послушать, что они тебе ответят, когда ты их упрекнешь за применение пароходов против парусного флота. Или за нарезные ружья.
— Так они и вправду бесчестно сражаются. Все время бегут, не позволяя нашим ребятам их штыком приласкать…
— Ты сейчас серьезно⁈ — изумился я.
Вглядевшись в Долгорукова, понял, что не шутит. Он искренне считал, что эффективный тактический прием французских зуавов — расстреливать издали наших солдат благодаря превосходству в стрелковом оружии — есть нарушение законов войны.
Ну дурак, а еще военный министр! И сколько еще меня ждет клинических идиотов? Эх, Николай Павлович, что ж ты «понабрал по объявлению» себе генералов?
— Я абсолютно уверен, что на войне все средства хороши. Зарубите себе это на носу. Не перед чем не остановимся!
Как раз об этом и собирался поговорить с глазу на глаз с Орловым и Дубельтом, когда распрошаюсь с министрами. Тема не для посторонних ушей. Даже для ведущих государственных деятелей Российской империи.
Уж больно вопрос деликатный. Чреватый серьезными последствиями. Для романтичных натур, вроде Долгорукова, крышесносный.
Хотел обсудить, как побольнее пнуть английскую корону. Так, чтобы в Лондоне у джентльменов бриджи перепачкались.
Я про жемчужину Британской короны. Про Индию. И про то, как опасно раздавать солдатам-мусульманам пули, смазанные свиным жиром.