Когда Хулиан широко открывал рот, в его челюсти что-то щелкало.

Кармело, доктор из пансиона Милосердия, осматривал его зубы. Два кариеса! Белый язык и страшная вонь. Врач скорчил гримасу и, переведя дух, вернулся к полости рта. К счастью, болезнь затронула последние молочные зубы. Требовалось лишь набраться терпения и ждать, пока они сами выпадут. Он посоветовал Хулиану бросить курить контрабандный табак и поменьше налегать на столовое вино, если тот хочет сохранить красивую улыбку.

— Девочки не любят гнилые зубы, — утверждал Дон Кармело.

Он изо всех сил старался привить любовь к гигиене детям из приюта Святого королевского дома Милосердия. Приют в Бильбао некогда был иезуитским колледжем, затем мясной лавкой, после чего принял вместе с дочерями милосердия святого Викентия де Поля нуждающихся городских ребятишек, а также попрошаек и готовых к любой работе бродяг. Ежедневная гимнастика, сбалансированное питание, посещение врачей, поддержание тела и духа — выдающийся доктор возложил на себя миссию выпустить в город абсолютно здоровых граждан. Дети здесь не только учились читать, писать и считать, но еще и осваивали ремесла пекаря, плотника, столяра. Христианское милосердие — бездонный колодец.

Хулиан провел детство и юность среди стен неоготического здания по соседству с легендарным стадионом «Сан-Мамес», где проходили домашние матчи львов из «Атлетик Бильбао». Красно-белая команда приводила в восторг всех мальчишек. Из комнат северного крыла можно было смотреть матчи — открытая арена простиралась прямо под дортуарами. Благословение. Круглый мяч и пение фанатов производили на сопляков впечатление, сравнимое с гневом Божиим. Братья Святого Игнатия также питали пристрастие к футболу и закрывали глаза на то, что мальчишки наблюдали за игрой из спален. В дни матчей Хулиан аккуратно вырывал из тетради по математике несколько листов и рассовывал их по карманам. Там они лежали, скомканные, весь день, всю мессу, все трапезы, всю партию в пинг-понг, в котором Хулиан превосходил остальных, до самого вечера, когда они с Хавьером доставали табак и крутили сигареты из уравнений и теорем. Плотная бумага загоралась с трудом: приходилось несколько раз подносить к ней зажигалку. Они неуклюже покашливали в окно, но внезапно чувствовали себя сильнее: мальчики становились мужчинами, выпячивали впалую грудь и вдыхали дым всеми легкими. Время от времени они выплевывали частички табака, просочившиеся сквозь картонный фильтр. Боже, до чего же им это нравилось. С каждым голом они орали, выпуская продолговатые кольца дыма.

На одном из занятий по плотницкому делу Хулиан выжег на дубовом бруске эмблему команды. С тех пор он всегда носил поделку в кармане в дни матчей вместе с изображением Тельмо Сарраонайндии, его героя, — оба амулета сопровождали Хулиана на Великой мессе.

Хулиан никогда не отлучался и редко принимал гостей. За пятнадцать лет он виделся с отцом лишь раз. Мужчина с тем же именем, темными кудрями и прекрасным лицом не перенес тяжелый грипп и оставил сына наполовину сиротой, когда тому исполнилось восемь. Мать Хосефа навещала Хулиана по воскресеньям раз в месяц. Она приносила бутерброды из мякишевого хлеба и мортаделлы, недозрелые персики и красное вино. Теперь она выпивала, и ей требовался алкоголь, чтобы обедать с сыном на траве среди счастливых семей. Чаще всего им нечего было сказать друг другу. Взгляд побитой собаки, которым Хулиан смотрел на мать, вызывал у нее одновременно смущение и жалость. «Это не мужчина», — думала она. Она ни разу не слышала зова хваленого материнского инстинкта — наверное, его попросту не существует, все это медицинские выдумки, чтобы младенцев не бросали в канавы. Долгое время Хулиан ждал чего-то от матери. Но сам не знал, чего именно.

В одно из воскресений Хосефа явилась с округлившимся животом — она снова забеременела. На глаза Хулиана навернулись слезы. Он сдерживался, чтобы не расплакаться, предчувствуя, что она снова посмеется над ним — что за неженка, joder[15], ну просто девчонка. Пока они ели в парке, Хулиан улыбался изо всех сил: он был рад, что скоро у него появится брат или сестра. Он даже не подозревал, что познакомится с ребенком гораздо позже, когда покинет заведение. Хосефа устроит их в разные школы. Никакой связи: она приходила в ужас при мысли о семье.

В пансионе Милосердия жизнь текла размеренно, но в Страстную пятницу, когда проводился парад, дети приходили в крайнее возбуждение. Им позволялось отсутствовать подольше, полюбоваться процессией братства Богоматери Милосердия на улицах Бильбао в сопровождении братьев Хуана и Франциско. Неизгладимое впечатление на ребят производила толпа молчаливых мужчин в масках. Шествующие несли на плечах тяжелую статую Девы Марии с телом Христа на коленях, которое только что сняли с креста. Весь город высыпал на улицы: бедные сироты смешивались с толпой прихожан. Все становились братьями в этом спектакле, изображающем страдания. Хулиан вырос среди месс, молитв, исповедей и постов, но всегда сомневался. Лишь подхалимы и идиоты верят в эти россказни.

Однажды Хулиан воспользовался случаем и улизнул вместе с Хавьером. Зрение братьев Хуана и Франциско ухудшалось, а парнишки мечтали только об одном: отправиться к проституткам. На выходных до праздника Хавьер украл денег у родителей. Побег выглядел единственной возможностью познать что-то еще, кроме рукоблудия. Дон Эладио, отец Хавьера, без конца твердил: в Бильбао лучшие шлюхи на всем полуострове.

Приятели отбились от группы и побежали так быстро, что спотыкались на каждом углу оживленного города. Несколько минут галопом в медлительной толпе кающихся — и они добрались до Паланки. Девственники замерли как вкопанные: при виде темнокожих мужчин и женщин с пышной грудью у них поубавилось смелости; запах секса и удовольствий, ударивший в ноздри, заворожил их. Не двигаясь с места, они всматривались в лица: девы стояли у всех дверей, и каждый вход обрамлялся двумя парами ног, обтянутых шелковыми чулками. Брюнетки, блондинки, толстухи, старухи, красавицы, уродины — на любой вкус. Хавьер задержал взгляд на трансвестите. Мужчина в парике позвал его:

— Что такое? Не любишь сиськи?

Вопреки всем ожиданиям, Хавьер послал ему воздушный поцелуй. В тот день он чувствовал, что готов на любые безрассудства. Пока весь город каялся в грехах, просил прощения, бормотал извинения, благодарил Господа и славил Богоматерь, стоя с серьезными, как и подобает случаю, лицами у пьеты, два товарища пускали слюни от вожделения.

— Ну что, кого выберешь? Держи-ка. — Хавьер сунул в ладонь Хулиану пачку песет. — Встречаемся здесь через час?

Нервничая, Хулиан шел вперед по улице сладострастия. Взгляды справа и слева, глаза, губы, подбородки, лбы, зады — все смешалось вокруг. Эмоции безбородого юнца расщепляли действительность. Сердце Хулиана замерло, когда он узнал лицо той, которая родила его на свет. Его мать — здесь, прямо перед ним, у стены и практически нагая. У него не возникло и тени сомнений, чем именно она занималась, и правда поразила его. Диафрагма Хулиана сжалась так сильно, что следующий приток крови ударил, словно баран, в грудную клетку.

Мать утверждала, будто живет в нищете. В закатных лучах того дня она совсем не походила на женщину, которая навещала его по воскресеньям раз в месяц. Конечно, перед ним стояла она, но какая-то иная. Она всегда являлась в лохмотьях. Но в тот момент она предстала перед ним в шелках, сеточках, золотых украшениях, с укладкой, макияжем и сладострастием.

Хулиан отвернулся: ему уже не хотелось никаких пикантных путешествий в мир женских бедер. Уставившись под ноги, он побрел обратно, не дожидаясь товарища. Он пересек Бильбао и с некоторым облегчением увидел зеленый английский сад своего пансиона.

Только там наконец он перевел дыхание, сукин сын.

С затекшей шеей, сгорбившись, он едва мог дышать. Казалось, будто легкие забиты ватой и для воздуха осталась лишь тонкая прослойка. Неужели стыд и отчаяние способны изменить саму структуру кислорода?

На следующий день, после того как Хулиан во весь голос проорал в трапезной, что срать он хотел на Бога — «Joder, me cago en Dios», — его выгнали. Подававшая в тот момент на стол монахиня так перепугалась, что выронила из рук тяжелую стопку тарелок. Звон белого фарфора, разбросанная по полу вермишель, лужа бульона. В запахе соли, белого хлеба и красного вина она прокричала:

— Santa Maria Madré de Dios[16], — не переставая креститься, словно автомат для молитв.

Через мгновение повисла тишина.

— Хулиан, пошел вон.

Оказавшись на свободе, он повзрослел. Никакой математики, никаких шаловливых рук святого отца на исповеди — во имя Отца и Сына и Святого Духа, никакого Христа, распятого в трусах. Хулиан переступил порог с улыбкой на лице и поклялся, что никогда не вернется.

Он решил поступить на службу в галисийский флот. Западный мыс — почти что Америка.

А святой Игнатий де Лойола может идти на хрен.