Девочкой я страдала тайной манией.

Стоило надолго остаться одной дома, как я начинала рыться в вещах. Судорожно. Всегда. Повсюду. Я пристрастилась к поиску сокровищ. Возможно, в прошлой жизни я была грызуном или ищейкой.

По средам мама отправлялась по клиентам — убирать в ювелирном магазине (у нас было много краденых украшений), в табачном киоске-баре (мы годами не платили за продававшиеся там марки и телефонные карты), а я сидела перед телевизором. Когда «Маленький домик в прериях» мне наскучивал, я читала. Затем, с глазами, красными от изучения потрепанных книг, принималась рыскать по всему дому. Выдвинув ящик комода и найдя среди нижнего белья и маминых ночнушек справку о составе семьи, я подолгу задерживалась, разворачивая и рассматривая истертые консульские бумаги с переводом и печатями. Испанские слова напоминали мне о корнях и навевали сцены родительского побега от прежней жизни, поскольку документы казались такими древними и сморщенными — почти прозрачными. После этого я буквально влезала в шкафы, пробираясь сквозь одежду на вешалках, и продолжала поиски. В один прекрасный день мои усилия были вознаграждены.

Я обнаружила пять пустых стеклянных бутылок — литровые емкости некогда содержали апельсиновый сок.

Ничего особенного, но за картинками с разрезанным надвое цитрусом я увидела мамин тайник. Те бутылки с закрученными крышками были доверху заполнены десятифранковыми монетами. Взяв их в руки, я почувствовала, что лишаюсь рассудка. Я высыпала содержимое бутылок, одну задругой, на кровать, пока монетки не сложились горой, как у Скруджа Макдака или Гарпагона. Я погружала руки в это богатство и с восторгом наблюдала, как пальцы исчезают в груде металла. Никогда раньше я не видела столько денег. В течение часа я пересыпала и гладила монетки, после чего припрятала десять штук — сто франков. Затем я убрала мамино сокровище, как будто ничего не случилось, и включила телевизор. Для успокоения нервов я выпила немного сиропа от кашля «Нео-кодион» из флакончика, стоявшего на комоде. Мне нравился карамельный привкус и зефирный эффект, от которого я становилась словно фетровая. Растекшись по кровати, я засыпала с улыбкой на лице под звуки сериала «Кто здесь босс?».

В моем заколдованном королевстве я была спящей красавицей. Повсюду стояли мои фотографии: школьные портреты в рамках, снимок из китайского ресторана, карточки со мной во младенчестве. На всех изображениях я светилась от радости. Искренне. В буфете, на полках, в отцовском кошельке — везде мелькали мои образы. На цветном фоне, в полиэстеровой водолазке, с копной волос и блестящими на глянцевой бумаге жемчужными зубками. Наш дом, спрятавшийся в самом сердце театра, превратился в храм, выстроенный в мою честь — темноволосой девочки с неровной челкой, толстой косой до ягодиц и зелеными глазами, сощурившимися от широкой улыбки. Меня можно было принять за блаженную. Или за пропавшую без вести.

Мои дни рождения тщательно документировались на фотобумаге «Кодак Рояль», но на снимках не было ни других детей, ни школьных товарищей. Меня окружали старики, курильщики, усачи и женщины, красившие глаза непременно синей тушью. Год за годом на фотографиях мелькал беззубый мужчина по имени Чема, неопределенного возраста, в баскском берете, улыбающийся во все посеревшие от табака десны, — образ, достойный картин Гойи. Ни теть, ни дядь, ни кузенов, ни бабушек с дедушками. Никаких родственников. Мы были гроздью[13] испанских мигрантов и познакомились уже в Париже. Я служила им поводом принарядиться, достать дешевое шампанское и сигариллы. На снимках изредка появляется чей-нибудь ребенок, затерявшийся, как и я, среди взрослых: дочь родительских друзей или сын хозяина табачной лавки на углу улицы, но не одноклассники.

На свое восьмилетие я решила, что мне все это надоело и я хочу праздник, как у остальных детей. В конце октября за неделю до судьбоносной даты я села в уголке и собственными руками смастерила приглашения из цветного картона, украденного в кабинете администрации. Самодельный Hallmark. Нарисовав сердечки, звездочки, солнце и радугу, я большими буквами написала:

ПРИГЛАШЕНИЕ НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МАРИИ

В СРЕДУ ВТОРОГО НОЯБРЯ

4 БИС УЛИЦА МИШОДЬЕР 75002 ПАРИЖ

До сих пор меня приглашали на день рождения кого-то из школы только раз — на восьмилетие Мидори.

Празднование проходило в «Макдоналдсе» в Ле-Аль. Изогнутая желтая «М» на красном фоне производила на нас, детей, тот же эффект, что распятый Христос на свидетелей Иеговы. Попробовав чизбургер в милейшем американском ресторане, я поклялась, что отныне Мидори — моя лучшая подруга до конца жизни. Она появилась в школе, словно инопланетянка, посреди учебного года. Японка и бразильянка по происхождению, она говорила исключительно по-португальски. В ней я обрела союзницу в спортивном костюме — среди всех учащихся школы Святого Роха, среди девчонок в джинсах и платьицах с рукавами-фонариками. Каждый приглашенный на тот праздник уходил с пластиковой игрушкой, изображавшей одного из счастливых друзей Рональда. Мне достался Гамбурглар — воришка бургеров, хулиган и аутсайдер. Глядя на его черно белую полосатую одежду и маску супергероя, скрывающую половину лица, я знала, что мы с ним находимся по одну сторону баррикад.

Планируя собственную церемонию в честь восьмилетия, я воображала, как дети поют, танцуют и водят вокруг меня хороводы, — мне хотелось отметить с размахом. Я родилась второго ноября — в один день с Maрией-Антуанеттой. Открытие об этом своеобразном родстве я сделала случайно, наткнувшись на редкую для нашей семейной библиотеки книгу — нечто вроде исторического альманаха, затерявшегося между биографией Че Гевары и «Las mocedades del Cid»[14]. Перед этими томами отец выставил свои зубы: его резцы настолько испортились, что он вырвал их голыми руками. С тех пор он носил вставные челюсти. С десяток зубов были выложены в ряд, словно трофеи, один за другим на железной черной полке. Мне приходилось отодвигать прогнившие моляры, чтобы достать книгу, в которой рассказывалось о значении моей даты рождения.

Обнаружив это совпадение, я вообразила, что стала сестрой-близняшкой Марии-Антуанетты. Эту мрачную дату мы делили с праздником мертвых — с покойниками. Также нас объединяло дурацкое двойное имя: родители нарекли меня Марией-Викторией. Обезглавленная австрийка и я, две окровавленные королевы, рука об руку сохраняли достоинство.

На следующий день, пока я раздавала картонные приглашения, на школьном дворе разгорелся спор между Сандрин и Ванессой. Сандрин утверждала, будто она беднее меня. Мы с Ванессой потеряли дар речи. Ее родители владели рестораном! И «поршем»!

— Да, но наша квартира совсем крошечная, — возразила Сандрин.

Ванесса выступила моим адвокатом и заверила, что я по-настоящему нищая. В конце концов я сама громко и четко заявила:

— Я гораздо беднее тебя, ты совсем дура, что ли?

Как-то раз Ванесса приходила поиграть ко мне в гости: она знала, где я живу, и зачем-то начала перечислять детали:

— У них нет платных каналов! Ни посудомойки, ни микроволновки, ни магнитофона, ни душа! Ты хоть понимаешь? Кроме того, она никогда не ездит на школьные экскурсии!

От настойчивости, с которой она меня оправдывала, стало тоскливо: на самом деле мне не нравилось быть бедной испанкой — я мечтала стать богатой Сандрин. И я не ездила на школьные экскурсии не потому, что нам не хватало денег, а потому, что родители до смерти боялись лавин и педофилов. На время классных выездов я попросту ходила на уроки с другими учениками.

Спустя несколько минут жарких споров Сандрин согласилась, что мне повезло гораздо меньше, и обе взяли картонные приглашения, пообещав прийти на праздник.

В назначенный день, в среду, второго ноября, я обо всем забыла. Мама отвела меня в отдел игрушек в «Галери Ла-файет», где я могла выбрать что угодно. Я вернулась домой с куклой Барби и плюшевым персонажем «Попплз» — таким же, как у Чиччолины.

На обратном пути, с полными подарков пакетами в руках, мы бежали под холодным проливным дождем по улице Четвертого Сентября, ослепленные светом автомобильных фар. Пройдя границу Мишодьер, мы не удивились, обнаружив отца в баре. С бокалом «Кот-дю-Рон» в руке он окликнул нас и сообщил, что днем приходила малышка Аврора в сопровождении своей няни. Аврора утверждала, что я пригласила ее на день рождения, однако они очутились в пустом доме без праздника, без торта, без меня — и ушли. Я забыла о своей фантазий о торжестве, порожденной вечерней тоской и завистью. Я едва прикоснулась к куску торта: стыд сжимал горло при мысли о том, что моя одноклассница встретилась с отцом и ушла ни с чем, — я злилась на себя. Я была уверена, что Аврора рассержена. Всю ночь воображала грядущий скандал. Тем не менее она оставила подарок: белый жилет с этикеткой «Аньес Б.». Аврора была дочерью известной дизайнерши и стильно одевалась. Единственный ребенок, поверивший в мою выдумку и пришедший на праздник.